В этом выпуске мы рассуждаем о справедливости и взглядах на нее на протяжении истории человечества - принципах симметричного воздаяния и равных возможностей, правосудии как детерренте для преступлений и наибольшем благе для наибольшего числа людей, теориях Гоббса и Ролса и противоречиях при попытке установить полнейшую справедливость для всех.

В после-шоу Аур делится впечатлениями от новой книжки Сурдина - Космос без мифов, а Домнин ожидает видео-игру про Джеймса Бонда 007 First Light. Также говорим о Total War: Medieval 3, Домнин рассказывает про хоррор-комедию The Blackening (Потемнение). В заключение подкаста обсуждаем новости о начавшейся в США утечке мозгов.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Привет, друзья! Вы слушаете 661 выпуск подкаста «Хобби Токс», и с вами его постоянные и бессменные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин! Итак, от тем, связанных с крабами и прочими раками, мы переходим к темам более абстрактным и даже, я бы сказал, более глобальным. О чём же мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим о такой трудноуловимой и тонкой материи, как справедливость.

Ну да. То есть философская, этическая, политическая — триединое понятие о должном деянии и воздаянии за него, соотношении между, допустим, правами и обязанностями, а также размерами этих прав и обязанностей, соотношении всяких заслуг и общего воздействия позитивного или негативного на общество, на баланс между социальными слоями и индивидами, и частями, на соотношение труда и вознаграждения, на понимание закона как такого третейского арбитра, следящего или не следящего за социальной справедливостью и служащего детеррентом против несправедливости.

Чрезвычайно сложное многосоставное понятие, которое таким образом вызывает многочисленные споры и за время существования человечества и общества много раз пересматривалось как вообще понятие, как его применение для устройства общества. В том числе и сейчас это очень важный вопрос политфилософии. Особенно на Западе всё это бушует. У нас с этим попроще, потому что так исторически сложилось.

Справедливость в примитивном обществе понималась также примитивно. То есть, по-видимому, одним из самых древних правил является закон талиона, то есть око за око, зуб за зуб, когда предполагается некое равное воздаяние за всякие дела.

При этом, что интересно в примитивных всяких воззрениях, идея о том, что за полезные и хорошие дела тоже какое-то должно быть воздаяние, особо не прослеживается. До такого ещё надо додуматься. О том, что блаженны кроткие, — это всё надо иметь уже развитую философию, религию, общество и так далее.

По этой же причине ранние представления о загробном мире зачастую никакого отношения к земной жизни во многих системах не имели. То есть как ветхозаветный Шеол, то есть просто могила, где ничего не делается, все просто в виде теней и сиротливо ждут чего-то. Или, допустим, древнегреческий Аид, в который тоже все без разбора изначально должны были попадать, где тоже ничего не делается, за исключением, правда, довольно быстро появляющейся вот этой идеи с воздаянием за всякие особо выдающиеся злодеяния.

То есть дочери царя Даная, которые убили своих мужей, должны вечно наполнять бездонную бочку. Причём, обратите внимание, что вообще-то эти самые мужья на себе женили их насильно. И непонятно, что они, собственно, ожидали-то. Что их не зарежут ночью за это.

Да. То есть, видите, тут справедливость какая-то очень относительная. То есть, видимо, понимается скорее в критериях того, что, во-первых, они совершили подлость. То есть они-то убивали тайком, спящих, а преследовали их и принуждали к браку открыто. Это считалось, получается, правильнее.

Ну и в целом обратите внимание на то, что древние греческие и римские боги сами далеки от справедливости, постоянно сами совершают всякие дела. Например, был такой случай с Дионисом, что он состязался в игре на музыкальных инструментах или в пении, там не разберёшь, в разных версиях, с одним сатиром, Марсием, по-моему. Ну и то ли он проиграл, то ли выиграл — неважно, потому что Марсия он всё равно убил, содрал с него кожу и сделал нечто вроде волынки из неё. И стал в неё дудеть. Вот так.

А ткачиха Арахна, соревновавшаяся в ткачестве с Афиной, была обращена в паука. Причём, судя по всему, в изначальных версиях просто так, потому что нечего тут соревноваться с мамкой, со своей посоревнуйся. А уже позднее, с развитием этики и понятия справедливости, начинают приделываться всякие обоснования типа того, что Арахна изобразила на своём гобелене, или что она там ткала, на полотне каком-то богов, одержимых страстями смертных. Но это совершенно явная позднейшая приписка, потому что греческие боги и так постоянно одержимы страстями смертных. Каждый день были, судя по мифам, особенно Зевс.

Или вот про Зевса, или про популярного Юпитера: «Что позволено Юпитеру, не позволено быку». Имелось в виду, что Юпитер мог, обратившись быком, уестествлять человеческих женщин, а простому быку такое не полагается. То есть, видите, уже сразу справедливостью в нашем понимании тут как бы и не пахнет.

При том, что это ещё такой относительно развитый пример, потому что у совсем примитивных обществ и культур там всё как в готтентотской морали знаменитой, когда хорошо и справедливо то, что хорошо мне. То есть я кого-то там ограбил — это хорошо, а когда меня — это плохо.

В мифах, которые пересказывает Гомер, из времён, видимо, крито-микенской культуры, там герои себя ведут как отморозки какие-то. Отбитые, да. Например, когда плывут на Троянскую войну, они по дороге ещё распотрошивают кучу каких-то вообще попавшихся тупо по пути островов. Ладно, предположим, что это были потенциальные союзники Трои. Но Одиссей, когда возвращается к себе домой на Итаку, он тоже по дороге всех грабит и убивает, потому что because fuck you. И считается, что вот он хорошо и правильно всё делал. Потому что это он всех грабит и убивает. Если бы кто-то другой, тогда бы он был плохой. То есть никаким равенством и не пахнет.

Для античной мысли всё это дикость. То есть, например, предполагалось, что рабство есть абсолютно нормальная вещь, что варвары, то есть не греки, вообще природно предрасположены к рабству, ничего там странного нет. Сами рабы, кстати, тоже придерживались таких же, в общем, воззрений. То есть, скажем, все восстания рабов, вроде Спартаковского, были нацелены не на отмену рабства, а на то, чтобы награбить самим, заставить Рим, в данном случае, себя легализовать и самим зажить во дворцах с рабами.

Или, например, восстание негров в Зиндже в Багдадском халифате под конец эпохи Аббасидов проходило под лозунгом «Воля и свои рабы». То есть воля — это нам, а другие обойдутся. Как-то вот так мыслили, и это не казалось странным.

Однако уже в древних деспотиях — в Египте, в Междуречье, в Древнем Китае, например, — появляются законы, причём часто весьма суровые и детальные. То есть, например, мы можем вспомнить законы того же Хаммурапи, которые старались не просто так для красоты быть и не просто к выгоде правящего слоя, а для того, чтобы служить своего рода арбитром в обществе и заниматься его регулированием.

В том числе эти законы могли, например, защищать права должников перед заимодавцами или обокраденных перед ворами или скупщиками краденого, или, например, добросовестного приобретателя краденого тоже. Или, например, даже бывало, что детей, если, допустим, по законам многих древних государств пожилой родитель обращался к властям с требованием, чтобы назначили алименты от потомства на старость, производилось разбирательство. Если потомство доказывало, что этот папа такой был папа, ничему не научил, никакому ремеслу, допустим, а это было родительской обязанностью, потому что, как говорили японцы, в доме кузнеца рождается кузнец и так далее…

Ну то есть учились с детства. Сын сапожника, играя обрезками кожи, уже начинал делаться понемногу сапожником. Профессионального образования как системы ещё не существовало. Если они доказывали, что этот папа сам ничему не научил и плохо заботился, то такого папу, соответственно, присуждали к отсутствию каких-либо алиментов. Потому что что посеял, то и пожинай.

Эта идея, с одной стороны, кажется схожей с законом талиона. Но, с другой стороны, сложнее, потому что тут речь не о том, что дети могут наплевательски относиться к такому папе, а о том, что действия папы привели к тому, что теперь он остался на старости лет никому не нужный, нищий и голодный.

Это более сложная концепция, которая уже начинает оперировать, во-первых, причинно-следственными связями, а во-вторых, начинает задаваться вопросом о том, что важнее: сухое правило или результат его практического применения? Опять же, теория или то, что вышло в итоге. Замысел, который мог быть сколь угодно хорошим, или какие-нибудь его непредвиденные и очень плохие, как оказалось, результаты.

Потом появляется идея о том, что вся эта система справедливости должна служить детеррентом. То есть, скажем, в империи Цинь была принята такая концепция, что наказания искореняют наказания. Имелось в виду, что суровые наказания за малейшие проступки устрашают возможных нарушителей и таким образом предотвращают сами все нарушения, а следовательно, наказания сами становятся не нужны в идеале.

Вот эта идея детеррента до сих пор сохраняется, при том, что, правда, современная теория уголовного права почему-то, насколько я мог судить по книге, которую я читал, пока учился, от него как-то стыдливо отстраняется и редко его упоминает. Например, в том, что я читал, когда учился в школе, в учебниках по соответствующим теориям государства и права утверждалось, что может показаться, что цель уголовного закона — отомстить преступнику, а на самом деле он имеет целью восстановление и поддержание социальной справедливости и так далее. Но, не знаю, на мой взгляд, это неправильный подход. Как детеррент как раз следовало бы прямо и честно говорить.

Но вообще в разговорах про справедливость прямо и честно, сразу вам скажу, говорят очень редко, особенно сейчас. И прямота вообще не в почёте по ряду идеологических причин. К детеррентности мы ещё вернёмся потом.

Постепенно начинают развиваться этико-философские учения. Как говорится, китайский легизм, так называемое законничество, которое устанавливало, что правильно и справедливо то, что хорошо для государства. Потому что государство — это всё. Без государства никакое человечество не имеет ни малейшего смысла, поэтому справедливо то, что идёт ему на пользу.

Из этого вытекала довольно специфическая этика. То есть циньское государство, например, побороло своих соперников, будучи далеко не самым сильным, в основном всякой подлостью, коварством, геноцидом и обманом, то есть не очень хорошими делами. Но считалось, что это справедливо, потому что любой ценой это устанавливает единообразное государство, единые законы, прекращает бардак, который является абсолютным злом, по определению несправедливым.

Поэтому вот так. Так что справедливо, например, наказывать не только тех, кто ругал политику правителя, но и тех, кто хвалил политику правителя. Потому что нечего тут разглагольствовать, идите работайте, без вас разберёмся.

Когда философ Платон сочинял свои трактаты и в итоге написал «Государство», он там принимает под справедливым такое общество, где все заняты своим делом. То есть он предполагал, что идеальное государство будет включать жёсткое разделение по трём таким кастам: правителей, философов и судей — потому что он сам был философ; если бы он был дворник, то было бы какое-нибудь другое, каста дворников должна была быть в приоритете, великий метлоносец какой-нибудь бы правил, допустим, — каста воинов и, так сказать, правоохранителей, и каста производящих, то есть земледельцев, ремесленников и в таком духе.

Он считал, что современное ему греческое общество является совершенно безнадёжным. Я поэтому не понимаю, почему постоянно во всяких псевдонаучных трактатах пишут, что Платон считал, что греческое общество — это вершина всего. Если он так считал, то зачем он-то писал свои трактаты? Если он писал трактаты, значит, он считал, что всё как раз неправильно, а правильно — как у него написано.

То есть у него предполагалось, с одной стороны, что касты будут жёстко ограничены в своих занятиях. Ему не нравилось, например, то, что типичный гражданин полиса занимается земледелием или, если ему не повезло, ремеслом, а в случае войны ходит на войну. Он считал, что надо примерно как в Спарте, где полноправные граждане занимались только войной, а производством продуктов питания и всякого такого занимались илоты, которые, соответственно, не служили.

С другой стороны, в отличие от Спарты, Платон всё-таки считал, что устройство, при котором по рождению определяется то, чем ты занимаешься, как раз несправедливо. Но тут надо отдать ему должное. Он считал, что всех детей надо отдавать на специальную комиссию, которая будет выяснять их склонности и таланты и определять их соответствующим образом. То есть если сын сапожника демонстрирует физическую крепость и храбрость и прочие качества воина, то ему надо определять в воины. Если, наоборот, у правителя-философа родился сын, который стремится чего-то там мастерить или землю пахать, коров пасти, значит, его надо туда посылать.

Мы с вами, разумеется, понимаем, что такое государственное устройство с этими комиссиями очень быстро придёт к тому, что детей членов комиссии будут определять всех поголовно в философы, а всяких лишних будут определять пасти баранов. Но Платон полагал, что можно будет что-то такое учредить.

При этом он ещё и считал, что концепция брака, принятая при нём, является несправедливой и расточительной. Потому что какую-нибудь красавицу выдают замуж за богатого горбатого, условно. Или наоборот: на горбатой из-за приданого женится какой-нибудь атлет. Надо наоборот. Он считал, что справедливость требует, чтобы горбатых — с горбатыми, а красивых — с красивыми. Тогда, соответственно, у красивых будут рождаться здоровые и красивые потомки, а у горбатых — совсем неженеспособные и сдохнут сразу. И таким образом будет всё справедливо.

Какой социал-дарвинизм, смотри, изобрели.

Вот такой. Он считал, что надо вот как-то так.

Все эти легенды про то, что каких-то больных детей в Спарте сбрасывали со скалы, — это вообще легенды. Художественный фильм про орков. На самом деле максимум, что было: могли какого-то подозрительно больного младенца оставить на сутки на улице. Если он за это время не даст дуба, то, значит, достаточно здоров, просто показалось. Если даст — надо было рождаться более крепким. Делайте другого получше.

И, между прочим, вот эта концепция довольно живучей оказалась, потому что всякие идеи того, как там кого скрещивать, после чего измерять черепа и затылки угольником мерить, она, как вы знаете, вполне себе жива и сейчас. Буквально недавно по историческим меркам наделала нам всем очень много проблем со своими лозунгами и теориями.

Вот, например, Ауралиен, живущий в Швеции, может подтвердить, что до 70-х там действовали евгенические законы, по которым всяким кривым и косым запрещалось вступать в брак, ещё там кое-какие были ограничения. Евгеника, опять же, считалась справедливой, потому что несправедливо плодить кривых и косых, которые будут только бременем на государстве, а надо, наоборот, стремиться к улучшению человеческой породы, что от этого всем будет лучше и от этого, опять же, будет справедливо.

Вот это ещё одна концепция, которая зарождается в платонизме: о том, что справедливость для какого-то конкретного случая может вообще быть частью более крупной справедливости, которая создаёт наибольшее благо для наибольшего количества людей. Соответственно, то, что ведёт к улучшению жизни большинства, — как большинства людей это понималось. Потому что даже в самых демократических Афинах на самом деле полноправными гражданами было меньшинство. Ни женщин, ни метеков, то есть иммигрантов, ни рабов тем более никто не спрашивал, что они там хотят.

При этом тогда же в греческих полисах появляются разные идеи того, каким образом сделать отправление справедливости максимально объективным, то есть желательно безликим, незаинтересованным, беспристрастным, нелицеприятным. Нелицеприятное означает того, кто не занимается лицеприятием, то есть одним лицам, которые ему приятны, — всё, а другим — закон.

Да. Друзьям — всё, врагам — закон.

Да. В языке «нелицеприятный» считается каким-то неприятным, но это ошибка. Поэтому, например, были проведены всякие судебные реформы, по которым предполагалось, что для расширения доступа к отправлению правосудия его будут назначать по жребию, при этом будут постоянно тасовать коллегии присяжных, причём они сделаны были очень большими. Это было нужно для того, чтобы за счёт численности победить какие-нибудь предвзятости личные — кто-то с соседом там не ладит, а оказывается, что он его судить будет, — а с другой стороны, чтобы минимизировать коррупцию. Потому что если там 10 присяжных можно подкупить, то 100 присяжных — это уже никаких денег не хватит. И времени на каждого.

С другой стороны, работало всё это так себе. То есть, например, чуть ли не любой герой-полководец типа Фемистокла в итоге оказывался подвергнут остракизму и выселен к чёрту за свои заслуги. Потому что в его заслугах начинали видеть опасность для государственного строя: что он может, воспользовавшись ими, попрать это самое справедливое, с их точки зрения, устройство. Поэтому выходило так.

Или, например, Сократ. Сократа приговорили к казни за отрицание богов и развращение умов. Ну то есть так просто. Просто он их бесил, и они его приговорили. Ты что, самый умный, Сократ? Судя по всему, целью-то их было не то чтобы его казнить именно, а то, чтобы он заткнулся и притих. Ну и свалил, как вариант. Но он наотрез отказался отказываться, сказав: на том стою. И вместо этого отравился в итоге по приговору.

Но как бы всё это криво и косо ни работало, оно стало в том числе фундаментом римского права, которое ввело понятие юстиции. У нас сейчас юстиция — это министерство. Для римлян это была совершенно такая категория, которая всем воздаёт, так сказать, чего там по серьгам. То есть все получают то, чего заслужили, если кто-то кому-то нанёс ущерб, соответственно, или ещё что-то.

Но при этом у римлян были всякие странные, с нашей точки зрения, понятия. Типа того, что, допустим, приговорили к казни человека за убийство. Внезапно убиенный обнаружился совершенно живой. Трупа не было, просто он пропал. Считается, что он вот там прикопан в яме или в море скинут. К концу года он нашёлся. Центурион останавливает казнь и обращается к магистрату за разъяснением: что делать-то? А магистрат в итоге объявляет, что казнить всех троих. Первого — потому что приговорили. Центуриона — потому что делай по инструкции, не надо ничего останавливать, такого пункта в инструкции у тебя не было. А третьего, который нашёлся живой, — за то, что он пропал куда-то. Из-за него, видишь, чего вышло. И считалось, что это справедливо.

Потому что римское право трактовало правосудие как такую максимально безликую силу, которая во всякие тонкости не вдаётся. Потому что если мы будем разбирать, кто до чего, да за что, что убиенный был гадюкой семибатюшной, а убийца — прекрасной семьи человек, так мы далеко пойдём. Получится абсолютно субъективное какое-то у нас судопроизводство, не имеющее со справедливостью в понимании римлян и их философии ничего общего.

Поэтому dura lex, sed lex. Закон суров, но закон. Буквально.

Так что такой вот получался у них подход. Подход этот в итоге, в общем, тоже оказался не без греха, потому что именно по нему, например, в итоге установилась империя, и много ещё всяких дел делалось — всякие диктаторы, проскрипции, которые с точки зрения закона и справедливости были абсолютно как бы чистые, как новорождённые младенцы. Все в своём праве.

Существует, во-первых, высшая справедливость, потому что перед Богом никакими уловками не отвертишься, все получат своё. А с другой стороны, есть справедливость, так сказать, не за горами, то есть мирская, которая худо ли, бедно ли должна поддерживать закон Божий, десять заповедей, чтобы не нарушали.

И таким образом на базе римского права, канонического права, потому что за разные дела, связанные с частными делами или с религиозными заповедями, судили разные суды в средневековой Европе, между прочим, в отличие, скажем, от исламских стран, где такого разделения нет: суд есть суд. При этом предполагалось, что, поскольку все мы люди и все мы грешные и несовершенные, то и справедливости на свете такой вот прям идеальной быть не может в принципе. Зато будет она на том свете.

Таким образом, с одной стороны, примиряли всяких униженных и оскорблённых с реальностью о том, что блаженны кроткие, нищие, сирые, убогие, потому что всё равно они в итоге войдут в золотые врата рая, а какой-нибудь дурной богатей выйдет в бездну глубочайшую. Ну и что вам ещё-то надо? Всякие бренные, приходящие земные блага — это, в общем, не так уж и важно, по сути.

Из этого же выходит в целом глубоко сословное понимание средневековыми обществами справедливости. То есть, например, что написано в «Сказании о Дракуле воеводе»? Что если кто украдёт или обманет, то не миновать тому смерти — так грозен был Дракула. Толико грозен бысть. Насколько я помню, в оригинале так звучал текст XVI века.

Класс.

В русский, в смысле, текст у нас написан.

А у нас откуда про Дракулу узнали?

Это же по соседству, в общем-то. Неподалёку мужик живёт, да. В Молдавии, Валахии — это, в общем, недалеко. К тому же он был православный, по крайней мере от рождения. Потом, говорят, перекрестился в католики под венгерской властью.

Чтобы не портить православным карму.

Но, кстати, это было в том числе одним из популярных объяснений, почему он плохой: что он перешёл в католицизм. А для католиков — что он хоть и перешёл, а раньше-то всё равно был еретик. Так что ничем не угодил ни этим, ни тем, на самом деле.

Так вот, что, собственно, говорит нам автор, Фёдор Курицын, или как его там звали? Что Дракула поражал всех и считался очень жестоким, потому что он практиковал равенство перед законом. При том, что это была идея на тот момент, скажем так, непопулярная.

То есть все мы знаем, например, что даже если дворянина приговаривали к казни, то к казни его приговаривали тоже благородной. То есть отрубить ему голову, в идеале даже не топором, а мечом. Чтобы он даже воздаяние получал, присущее его сословию. Пал от меча. А если простой человек, то его повесить, пусть сушится. Или ещё чего-нибудь весёлое. Утопить, например, как собаку. За такое.

И люди не видели в этом ничего странного, потому что считалось, что люди неравны, они рождаются по промыслу Божьему в изначально неравных условиях, потому что так надо. Потому что есть овцы Божьи, при которых пастыри, то есть духовенство, добрые. Не случайно у римского папы посох такой, крючком характерный. Загонять всех в загон. Это стилизованный пастуший, которым за ноги овец хватают и волокут. У пастухов такой герлыгой то, что у нас вообще называлось на селе. А у епископов такой, что чуть менее скрюченный, по рангам пониже посох.

И при них, соответственно, псы Божьи, которые стерегут стадо Божье от хищного волчца.

Прямо волчца?

Ну да. И алчный волчец похищает овец.

Вообще, менялось: от всяких злодеев и шире вообще от иноверцев, всяких там бусурман, вот как-то так.

И поэтому предполагалось, что всякому своё. Все, соответственно, должны выполнять свою функцию, и это справедливо, потому что Бог знал, кому понятие давал, как у нас говорилось.

Схоже, в общем-то, было практически везде. До апофеоза доходит в индийской кастовой системе, которая мелочно регламентировала там вплоть до всяких каст каких-нибудь делателей чайников, условно. Соответственно, в Японии тоже так было, чтобы профессия была… Жениться на дочери представителя профессии. То есть если кузнец захотел быть плотником, то, значит, и надо жениться на плотничьей дочке. А иначе никак. То есть предполагалось, что всё это вот установлено.

Кроме того, вообще обратите внимание, что для средневекового сознания характерна идея того, что никаких идеалов искать не нужно, потому что всё, что можно было найти, уже найдено. По той же причине, например, долгое время наука пребывала не в застое, а просто в таком специфическом понимании. То есть, скажем, даже изобретатели, причём неважно где — что в Европе, что в Китае, — когда открывали что-то новое, они считали, что просто переоткрывают уже открытые какие-то там мудрецами древности вещи. Причём это часто бывало даже и правдой.

Вот, например, арбалет. В Китае его изобретали раза три, не меньше. И закрывали тут же.

Потому что потом наступал период, когда воевать не с кем, стрелять некого, и забывали. Чтобы делать арбалеты, нужна целая индустрия. И обслуживать их: они же выстрелов 30 держатся, а дальше капремонт. Поэтому как-то ещё забывалось. А потом, когда опять начиналась заварушка, резко вспоминали.

Но бывало и так, что совершенно новые вещи открывались, а считали, что это всё уже, в принципе, было, а мы просто нашли утраченное. Вот как в Вархаммере 40 тысяч.

Да, СШК.

Это как раз отсылка к средневековому схоластическому подходу.

Соответственно, предполагалось, что никаких улучшений по части справедливости тоже не надо. Но время шло, распространилось книгопечатание, пошли всякие сначала религиозные споры и расколы. Например, характерной чертой религиозных волнений позднего Средневековья является чуть ли не каждый раз их социальная направленность.

Например, поп Джон Болл, когда проповедовал восставшим англичанам, говорил: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто был дворянином?» Как бы намекая, что дворян вообще-то не надо.

Ну да, think about it, как говорится.

С дворянами расправиться так просто, конечно, не удалось, а с духовенством местами — да. Потому что, опять же, протестантские, особенно кальвинистские, проповедники и философы доказывали, что в Священном Писании, которое для них является единственным авторитетом, sola scriptura, правило называется, только Писание, ничего ни про какое духовенство не предписывается, в общем-то.

Вспоминаются, конечно, всякие жрецы храма Соломонова. Но никакого храма Соломонова, во-первых, давно нет, и жрецы эти все не то чтобы вымерли, их до сих пор до задницы. Если вы человека с фамилией Коэн, Коган, Каган какой-нибудь знаете, то вот он как раз потомок, скорее всего, в каком-то роде. Факт тот, что служить им негде, и поэтому не служат они.

Соответственно, ничего этого не надо. Всё это духовенство является, по сути, просто обманщиками и паразитами, которые несправедливо присваивают себе роль каких-то посредников в общении человека с Богом, ещё и требуют за это больших денег. Безобразие. И взвалили на себя ещё и право какие-то там канонические законы да правила вводить. На основании чего? Своего произвола. Какие-то буллы тут всем пишут, в которых одно разрешают, другое запрещают, завтра уже всё наоборот, смотря кто денег заплатил. Грехи отпускают, опять же. Кто им право дал? Даже если не за деньги, а бесплатно, то всё равно кто они такие?

Всё это тоже повлияло на перемену взглядов на справедливость, в том числе в сторону её определённой эгалитаризации, размывающей сословное представление о том, что где посажены, там и сидите. И, соответственно, это накладывалось на процесс Нового времени с формированием буржуазии, капитализма, которая уже опиралась не на древность рода, а на личное трудолюбие, оборотистость и количество блестящих рубежков в кармане.

По этой причине протестантская этика понимает богатство и преуспеяние как вполне себе справедливое воздаяние Божие за трудолюбие, умеренность, определённую здравую скупость, скромность. Всем ходить в чёрненьком, никаких там пышных дворцов не строить, пышных церквей не строить, золотых всяких окладов не делать, потому что иконы тоже есть, в общем-то, ересь и лжеучение. Соответственно, неудивительно, что у них деньги-то водились, и они их не тратили на всякую чепуху.

При том что, обратите внимание, что, скажем, для дворянства долгое время в католических странах считалось наоборот, что нужно всё разбрасывать и растрачивать. Потому что сохранялась как бы архаичная, ещё из варварских королевств ведущая версия справедливости, опять же. У нас сегодня всё взаимосвязано. Что кто там богато награбил, тот должен после этого устроить пир на весь мир для всех желающих, всех гостей одарять, всем добычу эту раздавать. Потому что таким образом он как бы легитимизирует её. Что это он не просто там что-то награбил и сундук спрятал, и закопал в землю. Что он, в общем, распространяет свою дарованную богами или ещё кем удачу на окружающих. Это тоже воспринималось как социальная справедливость в те годы.

У индейцев Северной Америки, которые на северо-западе, на Тихоокеанском побережье, был такой обычай, как потлач.

А что это?

Это такой пир, на который долго-долго копятся всякие вещи, угощения и ценные подарки. После чего все эти вещи съедаются и раздариваются гостям. Это как в Европе средневековой надо было кольца своим подчинённым дарить и всякое такое делать, если ты солидный феодал. Здесь то же самое. То есть ты фактически распространяешь своё власть и влияние через подарки.

Да, но это считалось справедливым, потому что подарки же ценные. Вот, соответственно, поделом ты и распространяешь. А с другой стороны, это позволяло ещё и долгое время сглаживать социальную стратификацию и расслоение общества. Потому что хотя оно всё равно в итоге произошло в Европе, если бы индейцев никто не трогал, и у них бы тоже когда-нибудь произошло, наверное. Но оно таким образом тормозило то, что одни награбили и навоевали, стали барами, а остальные на их фоне нищие, и поэтому они теперь крестьяне.

Это в итоге всё произошло с разложением варварских раннесредневековых обществ, но долгое время тормозилось. Именно механизм этот считался как раз механизмом социальной справедливости, и что так и надо.

В качестве рудиментов это дожило вплоть до XIX века практически, когда предполагалось, что, не знаю, мушкетёры в книжке Дюма вечно всем должны, всё что-то пропивают, проигрывают, прогуливают. Никогда у них ни гроша нету, и считалось, что так и надо. Потому что если бы они копили, то это было бы буржуазное какое-то поведение. Тьфу на них.

Или ростановского Сирано де Бержерака вспомним, где Сирано попрекает его более благоразумный друг: «Отцовский пенсион тобою за день прожит». А тот отвечает: «Кто-нибудь другой его проест». Друг ему говорит: «Какая глупость всё-таки». «Всё равно быть может. Зато какой великолепный жест».

Маразм.

Абсолютный.

И в том числе даже у нас в предреволюционном обществе бизнесмены, даже весьма крупные, жаловались в дневниках, я читал, и личной переписке, что дворяне, даром что уже все давно там сто раз в долгах, в залоге все их имения, а у многих и потеряны давно, как вот в «Вишнёвом саде» у этой самой, всё равно считают себя выше них. Или, например, то, что в прессе наблюдалось просто фантастическое равнодушие к всяким нуждам отечественных фабрикантов и прочего. То есть что купчина толстопузый такой там был, лубочный и такой смешной, а хорошего про них ничего не говорилось. Это опять же из-за того, что общество у нас на тот момент ещё местами было где-то в эпохе Ивана Грозного даже среди образованных порой. И представления о справедливости поэтому диктовали к ним такое вот отношение.

Однако с развитием Нового времени соответствующих идей развились и всякие философы той поры, которые начали рассуждать о природе справедливости. Они уже не опирались на теорию о том, что это божье установление, что будет какое-то там воздаяние на том свете — тот свет далеко, и вообще это не наше дело. Наше дело — вот на этом всё устраивать.

Соответственно, они придумывали всякие объяснения и обоснования. Например, того, почему государство вообще занимается правосудием. Почему законы сейчас такие, а раньше были этакие. Почему, например, во времена, скажем, Моисея было предписано, что кто наденет одежды из разных видов ткани, того побить камнями, а сейчас это какая-то дичь странная абсолютно.

Почему в Средневековье существовало представление о Божьем суде, то есть когда либо каким-нибудь изуверским испытаниям подвергали, вроде сования руки в огонь, либо тупо бились: кто кого убил, тот и прав.

Кстати, вот я совершенно напрасно про это не упомянул ранее. Почему вообще эти ранние и даже поздние средневековые общества сохраняли эту идею касательно Божьего суда, о том, что кто кого убил, тот, значит, был прав? Вот и молодец.

По примерно той же логике, что современные, допустим, криминальные понятия. Они, в общем, считают победителя правым, а проигравшего неправым: что он плохо доказывал или просто не вытащил заточку и не зарезал его, в конце концов. Потому что, понимаете, это, как и средневековое общество, криминальное, то есть тюремное в основном, довольно замкнутое, из него не убежишь никуда. Так же особо некуда было не убежать из средневекового. Разве что в монахи уйти, но там, в принципе, будет всё то же самое, только ещё и в четырёх стенах.

Поэтому общества были, и вот в тюрьме, допустим, сейчас остаются, заинтересованы в первую очередь не столько в справедливости как какой-то там абстракции высокой, сколько в минимизации потерь.

И вот у нас два каких-нибудь, не знаю, рыцаря там условно, давайте от уголовников отойдём, где один говорит, что жена его, а тот — что на самом деле его, и чёрт их разберёт, кто у кого, кто изменщик, кто истинный супруг должен быть, допустим. Вот был фильм с Мэттом Дэймоном «Последняя дуэль», или как-то так назывался, как раз на такую тему.

Почему, собственно, суд поединком являлся приемлемым и даже наиболее приемлемым из альтернатив тогда? Потому что всё равно ничего установить невозможно. Один говорит одно, другой — другое, и чёрт его разберёт. Никаких там способов в хрустальные шары поглядеть и что-то там нагадать на эту тему нету. Свидетели врут как сивые мерины. Свидетелей они могут по 15 человек привезти каждый, и все будут говорить.

Соответственно, если у нас вариант, что просто сказать: вот этот виноват, его казнить, — либо сказать: знаете, ничего не разобрать, поэтому решайте как знаете. Они решат именно так: один другого убьёт. Либо вариант: хорошо, допустим, ничего установить невозможно, так что мы вам запрещаем друг друга убивать. Если они друг друга убьют, то мы того казним, допустим. Но к чему это приведёт? Это приведёт просто к тому, что конфликт-то никуда не денется. Он будет просто загнан вглубь. И они будут просто вести какую-нибудь вендетту. А потом их сыновья и внуки, две равноуважаемые их семьи, будут друг друга из-под тяжка пытаться на большой дороге подловить. Или, например, отравить, или какие-нибудь кляузы там сочинять, и документы фабриковать.

Короче, получится от этого какой-то разрушительный длительный конфликт, от которого никому не будет хорошо. Поэтому пусть уж они бьются, один другого убил — проблема закончилась. И дело с концом.

Да, и всё, и шабаш.

Да, до свидания. Вопрос закрыт. Никаких последствий, соответственно, разрушительных нет. Поэтому считалось, что это лучший вариант. До сих пор считается у всяких язычников тоже.

Соответственно, всё это, конечно, хорошо и здорово, но общество усложнилось. Стало, опять же, многослойным. Появились всякие идеи типа того, что государство — это король Людовик XIV. Что государство, с другой стороны, может быть и отделено от какого-либо короля, как вот Голландия, допустим, тоже там нафилософствовала всякого и сказала, что испанский король — никто, потому что он и прав-то не имеет особо никаких, потому что мы голландцы, протестанты, зачем он нам сдался, что он разоряет нас поборами на непонятно какие цели, совершенно не соответствующие нашим интересам, и вообще он плохо работает королём, и увольняем.

Всё это не могло не привести к дальнейшему витку философской мысли, когда, например, такие деятели, как Томас Гоббс, который, опять же, тоже не вдруг с лавки встал и что-то придумал, а читал Рене Декарта или своего предшественника и соотечественника Фрэнсиса Бэкона, — не буду путать с Роджером Бэконом, тот тоже был большой философ, но он жил гораздо раньше и не родственник тому, который Фрэнсис, он поп был, — так вот, соответственно, Гоббс был ещё и математик, как и его коллега Декарт.

А тогда математика была, в общем, неделима от философии. И тот же самый Декарт целую тоже философию развёл, картезианство, которому до сих пор многие люди следуют.

Соответственно, Гоббс рассуждал тоже таким математическим, по сути, механистическим образом. Он считал, что есть, с одной стороны, человек, у которого есть своя неотъемлемая природа. Какая это природа? Природа эта, по Гоббсу, является низменной и хаотичной, чувственной. Соответственно, чтобы этот хаос уравновешивать, человеку также дано стремление, так называемый естественный закон. То есть он объединял стремление к самосохранению и к наилучшему удовлетворению своих потребностей.

При этом люди ещё и объединены в коллективы, как правило. Соответственно, у коллектива образуются ещё определённые тоже права и обязанности, которые делегированы ему его членами. Они отказываются от них в пользу коллектива, чтобы коллектив, соответственно, справедливым образом налаживал своё существование и их производные, соответственно.

В целом он считал, что из этого можно сделать вывод о золотом правиле. То есть не делай другим того, чего не желаешь себе. И наоборот, чего желаешь, делай. Но он признавал, что люди несовершенные, и если бы не коллективные договоры, то они бы находились в состоянии постоянной войны всех против всех. То есть все бы конкурировали неограниченно за ресурсы и прочее друг с другом, при этом не считая необходимым принимать в расчёт никого, кроме себя.

Таким образом, чтобы коллектив этот не поубивался, и вообще из разрозненных атомов, враждебных друг другу, имеющих меньше в таком режиме, как ни парадоксально, несмотря на то что они друг друга не учитывают, а только себя ставят на первое место, реально они получают меньше ресурсов и самосохранения, грубо говоря, живут меньше и беднее, чем могли бы, чем если бы они были частью коллектива и подчинялись каким-то его правилам, каковые вытекают из, опять же, делегирования своих прав этому коллективу.

Таким образом, установление коллектива парадоксальным образом не понижает кусок пирога для каждого, а наоборот повышает его размер. Таким образом, государство можно составить либо потому, что все, кто был в этом коллективе, относительно умные люди, договорились добровольно, либо потому, что они дураки, и кто-то один умный их всех нагнул силой и заставил соблюдать правила.

Вот на этом как бы и зиждется идея об общественной справедливости философов Нового времени, по сути. А его идеи во многом, в том числе, развивал его статистический Джон Локк уже позднее, который, правда, двигал в сторону того, что основой государства является право. И все в нём, неважно на каком положении, какого сословия, все должны выполнять универсальные законы. Из этого он даже выводил, что восстание против тиранической власти является естественным правом любого народа.

При этом, кстати, Локк был, во-первых, сторонником сгона индейцев с земли и, кстати, одним из крупнейших деятелей британской работорговли. Почему-то. Внезапно. Вы знаете, да, все эти любители свобод и прочего почему-то оказываются плантаторами какими-то, как Вашингтон, или ещё чем-то таким. Потому что, понимаете, философия философией, а жить-то надо на что-то. Вот как-то у них получалось вот так.

Ну и из этого, по сути, в том числе и из вопроса: а во что это вы такие свободолюбивые, а негров в рабстве держите? — из этого в том числе и проистекала борьба, в которой родилась современная идея справедливости. Потому что сейчас представление о справедливости как социальной категории представляется таким клубком из противоречащих друг другу учений, из которых очень трудно выбрать какое-то верное и правильное.

Потому что, например, если мы будем исходить из того, что справедливость требует для всех просто равных возможностей на старте, и тогда, соответственно, все будут целиком ответственны только сами за то, что с ними будет дальше, как они воспользуются этими возможностями, — на это можно возразить, что люди в целом рождаются неравными. Грубо говоря, если вы высокие, то вас, возможно, возьмут в баскетбольный спортивный клуб. А в космонавты вас не возьмут. Потому что высоких особо и крупных не берут. Или, не знаю, какие-нибудь лётчики, танкисты, допустим.

Если вы, допустим, имеете музыкальный слух, то вы можете стать хорошим музыкантом, композитором. Если не имеете, то не можете. То есть уже получается, что все эти равные возможности — это какая-то фикция выходит.

Нет, надо, наоборот, помогать по справедливости тем, кто уступает в чём-то. Как правило, в реальной практике это сводится к введению так называемого социального государства или его крайней формы — государства благосостояния. Тут особо поучаствовал один американский политфилософ Джон Ролз. Он помер 20 лет назад, но до сих пор считается одним из крупнейших политфилософов XX века. Его самая известная книга так и называется — «Теория справедливости».

Он доказывал, что, с одной стороны, старые философы были правы в том, что действительно люди делегируют часть своих свобод и прав государству, чтобы оно там как-то что-то делало. С другой стороны, он считал, что необходимо, чтобы общество и государство как его машина сглаживали неравенство возможностей и неравенство вообще. И из этого проистекают все современные идеи того, что нужно выдавать пособия по бедности, всякие субсидии, пенсии и тому подобное, чтобы перераспределить блага более справедливым способом.

На это, опять же, есть множество возражений. Многие говорят: а вот, собственно, на основании чего это всё делается-то? Понятно, что если какие-нибудь инвалиды, допустим, и прочие, они действительно нуждаются в поддержке. А вот, допустим, всякие обитатели гетто на пособиях — им для чего это надо?

Дальше дискуссия обычно начинает скатываться в постоянный обмен контраргументами. То есть, допустим, сторонники говорят, что это потому, что если им не давать пособий, то обитатели гетто пойдут грабить и убивать. От этого будет ещё хуже. Или что обитатели гетто не виноваты, потому что когда-то это гетто сложилось по историческим каким-то несправедливым причинам. И то, что сейчас потомкам этих обитателей гетто дают пособия и талоны на еду, — это компенсация за то, что было тогда.

В ответ опять же возражают: вот хорошо, а тогда давайте мы ещё будем в обратную сторону это тоже применять, чтобы, не знаю, потомки каких-нибудь там злодеев все были тоже поражены в правах и тому подобное. Вы этого хотите? А почему? Это же ваше собственное правило.

Короче, вы поняли. Из вот этого очень тяжело какую-то выбрать золотую середину, потому что куда ни кинь — всё получатся какие-то нестыковки.

Допустим, споры между элитарностью и эгалитарностью образований. Всеобщее образование считается, что это хорошо, это норма для современного человека. Все дети должны ходить в школу и получать это самое образование. Хорошо, вот они ходят. Получается, с одной стороны, что туда ходят те, кто имеет способности и желание, что самое главное, учиться, и те, кто не имеет либо того, либо другого. И чего? Начинаются противоречия уже.

Даже если допустить, что в классе нет каких-нибудь там деструктивных хулиганов, а есть просто тугодумы, получается, что либо нужно как-то нарушить, что ли, их права, никак не адаптируя под них программу: они будут получать сплошные двойки, выглядеть полными идиотами, их потом никуда не возьмут на работу и так далее. Что тут справедливого? Давайте по-другому. Давайте, наоборот, сделаем программу попроще. Но тогда те, которые способные и талантливые, будут скучать, чувствовать, что занимаются ерундой, разочаруются в образовании, не пойдут потом в университеты, не станут какими-нибудь докторами наук, и общество от этого проиграет. К ним будет, прежде всего, допущена несправедливость.

Ладно, давайте распределим. Вот этих — в класс для умных, а этих — в класс для тупых. Тоже получается какая-то фигня, не кажется?

Да, да.

Ладно, хорошо. Теперь что делать с теми, кто учиться просто не хочет? Вариант первый: хочет, не хочет — это вообще никого не волнует. Надо ввести в школе такие суровые порядки. Вот, например, в Сингапуре тут месяц назад разрешили в школах пороть.

Класс. А что, у них нельзя было?

Нет, только взрослых было можно.

О-о.

Пороть можно, по-моему, с 11 лет и только мальчиков пока что.

Да, но это пока.

Ну, неизвестно. Мальчики больше хулиганят обычно. С другой стороны, кстати, очень легко может быть, что вот это вот, опять же, некоторые спросят, почему это девочек нельзя лупить, приведёт к тому, что девочки, обнаглев, расхулиганятся, и придётся лупить их тоже.

Кстати, против этого, конечно, многие будут возражать и скажут: как это так, вы, получается, людей сами куда-то загнали, заставили их подчиняться каким-то правилам, на которые никто согласия не давал, а за нарушение лупите их палкой по заднице ротанговой. Это как-то странно.

Хорошо, другой вариант. Не будем никого лупить. Пусть, значит, просто если они хулиганы, так просто надо выгнать из школы. Так, подождите, а куда делось то всеобщее образование? Получается, что оно уже не всеобщее, раз вы выгоняете. А если вы так выгоняете, что они просто в другую школу пойдут, то в чём разница? Они там будут хулиганить, оттуда выгонят. Это будет какой-то бесконечный круговорот. Проще уж раз выгнать и запретить просто куда-либо поступать и тогда учиться. Но получается, что нарушается их право на образование.

А если им позволять хулиганить, то получается, что нарушено будет право на образование других детей, которые не хулиганят и хотят учиться, а вместо этого учителя вынуждены проводить уроки за усмирением гопников всяких.

Другой голос раздаётся: хорошо, вы их опять же выгнали, бог с ним, со всеобщим правом. Они же-то будут шататься по улицам, пить, курить, материться и рисовать на стенах слово из трёх букв. И получится, что вы только навредите обществу.

Тут вступает в действие так называемая школа утилитаризма в политической философии и вообще в учении о справедливости в частности. И получится, что вы как бы только навредили.

Давайте они всё-таки будут в школе и пусть там ходят и рисуют слово из трёх букв на стенах.

Им возразят: это вы здорово придумали. То есть вы просто проблему убираете подальше от себя, а вы-то в школу не ходите каждый день, вы уже взрослые. И концентрируете её там. В итоге вся школа превратится в какой-то базар-вокзал, никакого образования там не будет. И опять же, ваша эта идея со всеобщим образованием терпит крах. Получается опять несправедливо.

И вот чёрт его знает, кто тут говорит дело, а кто несёт чепуху. По всей видимости, если мы конкретный пример берём, правильно говорят коллективы учителей, по крайней мере у нас в городе, что нужно вводить право школы переводить принудительно на домашнее образование. Понятно, не по воле любой Марьи Ивановны, а с совершенно конкретным разбирательством, с комиссией и так далее. Это позволит не гонять их между школами, переливая из одного ведра в другое, и не лишать их права на образование, с другой стороны, да, поражая их в праве получать образование в школе конкретно, но не лишая его совсем. Зато сберегая право большего количества учеников на получение нормального образования без гопоты всякой.

И таким образом получается, что наибольшее благо — для наибольшего количества людей. Принцип этот популярен у американцев, правда, они всё как-то очень странно трактуют, на мой взгляд. Но сам по себе принцип я считаю хорошим. Потому что прям всем сделать сказку, я думаю, просто нереально. А вот максимально возможного для максимально возможного числа людей как раз стоило бы добиваться на луче как какого-то ориентира.

Вот примерно так это и сейчас.

Плюс я обещал упомянуть про, опять же, относящийся к воззрениям утилитаристов подход уголовного права как детеррента. Где утилитаристы говорят, что, во-первых, есть детеррент, то есть предотвращение преступлений через страх наказанной кары.

На это могут возразить: действительно, такое работает, в принципе. Но вот беда: существуют люди, для которых детерренты не действуют. Это, как правило, люди сильно тупые, которые просто не в состоянии предсказать последствия своих действий, лезут в какое-то непонятное, впутываются. Вот из жизни пример. Юрист недавно писал на Пикабу: ему приходит, значит, таксист бывший. Значит, он свою машину, потаксовав, ставил на парковке у дома, чтобы никто не занимал, клал туда, значит, покрышку. Другой жилец какой-то сказал: на основании чего это занимается место этой покрышкой весь день? Произошёл конфликт. Дальше, по словам этого таксиста, драка. И его за средние телесные осудили. С судимостью нельзя работать в такси такой. И он для чего пришёл-то, как ты думаешь?

Чтобы судимость сняли?

Нет, чтобы подать в суд на этого жильца, которого он измолотил, и обязать его на время погашения судимости платить ему бабки за то, что он утратил свою профессию.

Логично, логично.

И вот юрист думал: господи, сколько вот таких вот вокруг. Они просто какие-то неуправляемые. Бесполезны какие-то там законы. Они всё равно найдут способ наделать делов и будут убеждены, что они абсолютно правы. Бывают тупые просто люди. К сожалению, с тупостью сделать что-то очень трудно.

На это утилитаристы говорят, что, извините, сделать так, чтобы прям стопроцентно всё предотвращалось, невозможно. Будут либо тупые, либо, наоборот, шибко умные, либо просто какие-нибудь в состоянии опьянения или сумасшедшие. Что теперь-то?

А второе — это исправительный аспект. То есть предполагается, что злодеи, сидев в тюрьме и пошив рукавицы, например, решат, что не надо им такого больше, и исправятся. Это действительно иногда работает, а иногда, наоборот, не работает. Могут сказать: а сколько вот рецидивов всяких бывает, что человек попадает в тюрьму. Там он, во-первых, попадает под влияние криминального окружения. Во-вторых, он, выйдя, имеет стигму, которая закрывает ему путь в разные конструктивные поля и может вернуть к преступной деятельности.

Тут утилитаристы парируют, что, во-первых, про это надо было думать ему самому, а не какому-то дяде за него. Это раз. Никто же не говорил, что тюрьма — это курорт и там будут лорды в белых перчатках из парламента. Во-вторых, что вы, может быть, хотите, чтобы все сидели в одиночках? Так они с ума будут сходить без общества. И к тому же дорого это.

И третий пункт у них — это изоляция. То есть хорошо, вот бывают тупые, бывают такие, которые не стали исправляться, только хуже стали, — ну, значит, мы их просто изолируем от общества, посадив лет на 20. К тому времени, как они выйдут, они уже будут старые, больные и особой опасности не представляющие. Ну или как вариант просто расстрелять, если закон такой, тоже вариант.

Возражения насчёт расстрела и прочего, думаю, вы себе сами хорошо представляете. Но факт в том, что диспуты ведутся до сих пор. В странах типа Норвегии принят подход такой максимально мягкий к уголовникам, а в странах типа США — наоборот. Там даже суровее, чем у нас, когда там за всякие мелкие кражи могут реально посадить. Правда, ненадолго, но всё равно два месяца посидеть в настоящей тюрьме — это довольно освежающий опыт.

А кроме того, у них действует такая политика, что даже если… Вот у нас, например, такого нет. У нас считается, что судить надо за конкретное преступление, а не за то, какой там человек хороший или плохой. А то так мы, знаете, будем одних сажать за то, что они сволочи, а других отпускать за то, что они хорошие. Просто случайно чего-то у них вышло.

А американцы говорят: нет, надо сделать систему. Не разбирать, кто хороший, кто нехороший, а просто… У вас получается, что если человек, допустим, украл велосипед, то он получит, допустим, условно, 15 суток, выйдет, опять украдёт велосипед — опять 15 суток. Но это так, знаете, можно целую профессию заиметь. Крадём дорогой велик, продаём, потом 15 суток питаемся за счёт государства, выходим — смыть, повторить. В чём-то смысла-то вашего наказания никакого нет.

Вместо этого давайте так. Первый раз украл велосипед — 15 суток. Второй раз украл велосипед — на годик присядешь. Третий раз украл — на 5 лет. Четвёртый — на 25. Потому что если человек с третьего раза не понял, то надо просто законопатить так, чтобы он, если и вышел, то уже не в состоянии велосипеды воровать совершенно точно.

Вот такой подход тоже есть. На мой взгляд, американцы здесь как-то ближе, во-первых, к справедливости, во-вторых, к максимальной пользе для максимально большого числа людей.

Вот такой вот винегрет на данный момент наблюдается в политической философии касательно справедливости. Одни толкуют, что надо обложить богатых огромными налогами в пользу бедных и голодных. Другие кричат, что эти ваши бедные и голодные — всякая пьянь да шваль поголовная, и не надо нам рассказывать про каких-то там несчастных вдовиц, видели мы этих вдовиц вплотную, от них перегаром разит. А богатые — они своё заработали, имеют на него право, и вообще они тянут экономику. Если вы всех обложите, то у людей просто не будет никакого смысла зарабатывать, какие-нибудь новые цеха открывать. Зачем, если вы всё отберёте?

В общем, конца и края этому не видать и вряд ли скоро будет. Все всегда будут недовольны не тем, так этим. Поэтому я предлагаю нашим слушателям воспринимать всё это достаточно философски. И понимать, что справедливость — это всё абстрактная теория, и практическое воплощение бывает сильно разным. Рвать из-за этого душу себе просто не полезно и не стыкуется с близкой мне идеей про максимальное благо для максимального количества человек.

И на этой философской ноте будем заканчивать.