В этом выпуске мы рассказываем об истории нейробиологии - об афазиях Брока и Вернике, методе Гольджи и лягушках Гальвани, загадочных случаях бригадира строителей и профессора консерватории.

В после-шоу обсуждаем анонс Nintendo Switch 2, новые миниатюрки Warhammer 40k, Дэвида Линча, художественные сериалы Blackadder и Как я встретил вашу маму. Также говорим о Dragon Age: The Veilguard. В завершение подкаста обсуждаем последние новости из Гренландии.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Привет, друзья! Вы слушаете 587-й выпуск подкаста «Хобби Токс», и с вами его постоянные и бессменные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, из загадочной Северной Кореи мы направляемся в не менее загадочные пучины человеческого бытия. О чем же мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим об истории такой замечательной науки, как нейробиология. То есть отрасль биологии изучает устройство нервной системы, включающей наш головной мозг, спинной мозг и нервы, которые у нас по телу.

Разумеется, в древние времена ни про какие там нервы по телу было еще неизвестно, и даже насчет роли мозга не сходились. Если Гиппократ доказывал, что думает человек все-таки головным мозгом, то другие его конкуренты, скажем, того же Аристотеля, доказывали, что мыслит человек сердцем, а в случае азиатских представлений — печенью.

Ух ты!

Да. И мозг воспринимался как… В каждой кости есть мозг, да? Если когда обедаешь, кость из супа вынул, там в ней такой мозг студенистый, его можно съесть. Голова — это кость, и болеть не может. Да, и в ней тоже мозг.

Тем не менее даже многие древние имели представление о том, что с мозгом все непросто. Например, изучалось то, что он неоднороден по своей сути, что там какие-то явные части у него выделяются. Например, маленький мозг снизу затылка — его так и называли мозжечок. А внутри — какие-то полости, которые назывались желудочками, по аналогии с сердечными желудочками.

Сердечные заполнены кровью, а мозговые — мозгами?

Нет. Они как раз пустые с точки зрения мозгов. Они заполнены спинномозговой жидкостью, ликвором. Мы сейчас знаем, что они нужны для того, чтобы поддерживать давление, фильтрацию этого самого ликвора, электролитическую функцию. Тогда многие полагали, что в них поступает что-то, так же как сердце. Думали: почему же именно желудочки? Не знаю, кишочки или почечки, или что-нибудь такое. Считалось, что туда поступает некое питание, может быть, и там оно как-то переваривается. Аристотель, например, так объяснял биение сердца: что оно пережевывает поступающее питание. Как-то.

Интересно.

Тем не менее отмечалось, что если человеку или животному поразить головной мозг, то ты его наповал убьешь. Отмечается, что даже высшие приматы, вроде шимпанзе, знают, что если надо убить, то надо по башке бить. Камнем или дубиной какой-нибудь.

Соображают.

Да. Кроме того, еще в доисторические времена отмечаются следы операций на черепе, которые, судя по всему, должны были то ли выпустить злых духов, то ли еще что-то. Факт в том, что трепанация, то есть просверливание дырки в черепе, может в принципе служить как раз оздоровлению организма, потому что, например, сбавляет внутричерепное давление или позволяет предотвратить развитие опухолей в некоторых случаях.

Есть даже какая-то шизанутая секта сейчас. Как она называется-то? Какие-то трепанологи, что ли, которые считают, что надо сверлить себе дырки в башке, и от этого что-то там у них улучшается. Это такие вот, как сейчас биохакеры были, а вот эти дырки в мозгах сверлятся.

Не мозга, а в черепе. Не достигая мозга.

Да. Не случайно, например, в Древнем Египте мозги при мумификации просто выдирали, чтобы не мешались. И выкидывали за ненадобностью. Вот, например, сердце, разные органы клали в канопы, а с мозгами зачастую поступали гораздо проще. Вот судили сердце, даже учитывая, что его вырезали, его потом клали обратно внутрь. А мозги — кому они нахрен нужны, эти мозги? Совершенно бесполезная, никчемная начинка черепа.

Они для охлаждения ли, кстати, мозги-то?

Для охлаждения, да, Аристотель предполагал, и не только он один. Гален тоже примерно такое же говорил. Даже тогда были кое-какие мысли о том, как работает нервная система. Например, были всякие мысли о том, как работает зрение. Потому что было две теории. Одна — что у нас зрение активное, то есть у нас из глаз что-то там светится такое.

Как прожектор вылетает, да.

А другая — пассивная. Как есть, например, пассивные приборы ночного видения, которые просто усиливают тот немногий свет, который есть, и активные, которые подсвечивают лучом. Понятно, что у них есть тот минус, что этот луч можно засечь и вас пропалить ночью. Так что если вы на войну собираетесь, это может вас подвести.

Короче, были также попытки вскрытий. Средневековые врачи, у того же Авиценны и прочих, например, в области глаз и черепа смотрели, как глаза соединяются со всем остальным. Они наметили, что отходят очень видимые зрительные нервы, здоровые. Соответственно, было решено, что это, видимо, какие-то трубки, через которые дух идет, и мы видим, что такое. Потому что к принятию мозговых функций, которые мы сейчас знаем, было то препятствие, что вскрытие показало, что мозги, например, лошади не сильно отличаются от человеческих. Тем не менее лошади не говорят и вообще не очень умные.

Да, кстати, про Галена-то я соврал. Он как раз отрицал эту тему с охлаждением и доказывал, что не поэтому охлаждало, потому что он был ближе к сердцу. Но он же как раз отметил то, что мозг явно связан нервами с организмом, почему ему удалось даже выявить нервы сенсорные и нервы моторные.

Ух ты!

Да. То есть проводил показательные опыты на свиньях и показывал: если рассечь некоторые нервы, то животное потеряет способность к движению. А некоторые — только ощущение у нее.

Не чувствует, что ее там горячим чем-то пекут.

Да, но это все, конечно, было еще очень простенько и безыскусно. Хотя средневековые арабские врачи, такие как Аль-Хайсам, который в Египте работал, изучал тоже глаза и считал, что глаз работает как камера-обскура, где маленькое отверстие в тени, за которое он полагал зрачок. И, соответственно, он считал, что формируется перевернутый вверх ногами, как и в камере-обскуре, образ на сетчатке глаза. Что, в общем-то, действительно так.

А вот что дальше, и как это попадает в мозг или куда еще, он, к сожалению, сказать не мог. И более того, почему, если там перевернутое, мы видим все не перевернутым, — тоже загадка.

Да, тоже сказать не мог.

У нас характерное устройство глаза. Был проведен опыт, когда человеку надевали очки со специальными линзами, которые переворачивают изображение, и он все видел в перевернутом виде. Но, некоторое время походив, глаз адаптировался, и человек начинал видеть все не перевернутым. И наоборот, если сняли очки, он начинал видеть все перевернутым опять. И только потом отвыкал через несколько дней. То есть, если по-простому объяснять, мозги переворачивают у нас все это дело. То есть то, что мы видим, — это продукт того, как мозг обрабатывает информацию. Это не просто какая-то сенсорная информация сырая, а именно то, как мозг ее трактует.

Да, но это все тогда еще было совершенно малопонятно. Даже совсем непонятно. Чем-то там, как, например, считал Гиппократ, избыток черной желчи наступает, и надо его отогреть, потому что она холодна. Еще там положение Луны тоже на что-то у него влияло. Короче, полная мистика.

Швейцарский ученый начала нового времени Йохан Вепфер сумел выяснить, что апоплексия на самом деле бывает двух видов: геморрагическая, когда лопается сосуд в мозгу и происходит кровоизлияние, и ишемическая, когда, наоборот, засоряется какой-нибудь сосуд, и кровь перестает поступать. Соответственно, он написал про это книжку, так и назвал — «Апоплексия». С той поры люди стали нормально трактовать это, а не как какие-то бредни про желчь там какую-то и еще чего-то.

Арабские ученые, например, рекомендовали прикладывать горячий железный прут к голове. Не знаю, почему это не помогло.

К какому месту, интересно, головы?

К голове. Просто к голове. Неважно куда.

Понятно.

Вот так вот. Еще вклад в развитие теории рефлексов вложил никто иной, как Рене Декарт. Правда, он опасался это все описывать при жизни, и только когда он помер, по его завещанию вышла книга «О человеке». И там Декарт выдвигал такую мысль, что человеческое тело и мозг, по сути, есть машина. И нервы, которые ведут, как еще Гален показывал, от всяких мест к мозгу, они как такие каналы пропускают некий животный дух через них. И если ты там потрогал что-нибудь горячее, то у тебя сразу автоматически сработало открытие каких-то клапанов в этих нервных каналах, и дух резко в мозг тебе шарахает, и это производит отдергивание руки. При том что это действует совершенно без всякого твоего участия.

Сама идея в целом достаточно близка к истине, но на самом деле все гораздо проще. Это установили дальнейшие исследователи.

Тем временем шло дальнейшее развитие изучения мозга. Например, был изучен общий состав мозга, было открыто, что значительную часть массы составляет кора, покрытая извилинами. И ранние ученые, например британец Томас Уиллис в XVII веке, полагали, что каждая извилина несет какую-то отдельную функцию. Несмотря на то, что мы знаем, что дело не совсем в извилинах, сама идея, опять же, в правильном направлении. Возможно, она опиралась на какие-то эмпирические данные.

Он попытался распределить эти функции, какие он мог. Например, на мозжечок, уже упомянутый маленький снизу, он возложил всякие простые действия, типа дыхания и прочего. Видимо, он имел возможность узнать, что существа с травмой мозжечка начинают вести себя странно: шатает, качает, нормально не ходит, падает. Мы сейчас знаем, что он отвечает за координацию движений. Так что Уиллис был не совсем прав, но мыслил в правильном направлении.

Еще вклады в эту науку совершали философы, причем вплоть до XX века, что интересно. Например, был такой философ Локк, который считал, что все, что мы знаем, умеем, мы получаем из опыта. Следовательно, новорожденный ребенок — это tabula rasa, то есть чистый лист, куда можно вложить абсолютно что угодно.

Мы сейчас знаем, что это не совсем так, и всякие врожденные рефлексы у нас без всякого обучения имеются. Дышать, моргать, смеяться, если щекочут, — все это мы можем без обучения. Но в целом сама идея того, что в мозгу не само по себе заводится что-то, а надо сначала научить человека говорить, например, — это Локк правильно сказал. Возможно, он опирался на истории уже тогда известных детей-маугли, которые не говорили, не ходили, ползали на карачках и обгладывали кости. И научить их было никак нельзя. Дело просто в том, что до этого их считали просто сумасшедшими вообще, от рождения. А Локк доказывал, что если бы за ними правильно ухаживали, то ничего бы, они были бы не сумасшедшие, а были бы нормальные. Это тоже было очень свежо. Хотя он и не был биологом или анатомом в прямом смысле, но мозги-то у него работали будь здоров.

Как, собственно, нервы чего передают? Животный дух — как его, собственно, потрогать-то? Многие полагали, что все эти ученые — шарлатаны, потому что все эти ваши духи какие-то, кто их видал, умножая эти сущности. Над этим даже Чехов иронизировал, когда в своей пародии на Жюля Верна там упоминался кислород, который вырабатывался химическим способом для полета к Луне. И там сноска: «Химиками выдуманный дух, без которого якобы жить невозможно. Чепуха, без денег только жить невозможно». Примерно так мыслили многие, и он над ними шутил.

Так вот, первыми, кто сумел понять, что тут как-то связано с нервами и электричеством, были два итальянца, родственники. Одного из них звали Луиджи Гальвани. Он занимался тем, что служил анатомом Болонского университета. У него в семье были доктора, и вот он, собственно, по этой линии пошел. И ставил всякие опыты на лягушках.

То есть не то чтобы опыт, а опыт случайный, говорят, получился. Потому что он взял пару лягушачьих лап, на которых он пытался сделать препарат, чтобы доказать, что у лягушки, в принципе, такие же мышцы, что и у человека. И он повесил, как считается, на медный крючок. Понятно, что медный, потому что когда ты вешаешь всякие окровавленные куски, то у тебя железный крючок заржавеет. Но поскольку медь денег стоит больших, то держалка, к которой этот крючок крепился, была все-таки железной. Более дешевый металл.

А мы знаем, что железо с медью под воздействием определенных условий, например если их смочить соленой водой, начинают генерировать ток. Вы все можете в этом убедиться, если возьмете половинку, не знаю, яблока, воткнете туда кусок оцинкованного ведра какого-нибудь и медную монетку. Если их соединить проводком, то можно какие-нибудь электрические часы наручные запитать. Что-нибудь такое, для чего батареечки достаточно.

Да. В «Очумелых ручках», помнишь, показывали.

Короче, факт тот, что, повесив, он заметил, что лапки как будто начали дергаться. Протерев глаза и, видимо, сначала поклявшись больше такого не пить, как вчера, Гальвани все-таки решил, что нет, шевелится совершенно точно. Снял — перестали шевелиться, надел — опять шевелится. Да что ж такое?

Да.

Он понял, что тут какая-то сила. Причем он, заинтересовавшись, что это именно медный крюк на железке начинает производить такое действие, стал ставить опыты с электричеством. Вот мы гальванизацию знаем. Он такой: ого, значит, электричество воздействует. И, видимо, мышцы работают каким-то образом на электричестве.

Тогда он стал пробовать, например, разные другие вариации. Например, попробовать эту самую лапку от свежеубитой, это важно, лягушки, но без головы, сунуть, допустим, в раствор кислоты. Она тут же отдергивает, хотя, казалось бы, башки у нее нет, и отдергивать нечем. Он этот эффект записал. Он потом получил объяснение, кстати, что и без мозгов можно ногами дрыгать.

Так вот, второй итальянец, его родич, племянник, правда, по другой фамилии — он, видимо, у сестры племянником был, — Альдини. Альдини тоже заинтересовался электричеством. И тем самым он был помоложе, в начале XIX века. Он был, во-первых, итальянец. Во-вторых, электричество электричеством, а жрать-то надо чего-то. Поэтому он принялся свои эксперименты превращать в шоу.

Поскольку тогда нравы были простые, экономика экономная, он просто покупал свежеказненных бандитов всяких и начинал их током колотить, отчего они начинали дрыгать руками и ногами, хлопать глазами и так далее.

Да, неплохо.

Да, что сразу привлекло общественное внимание. Говорят, там люди падали в обморок, боялись, что сейчас ожившие вскочат там, и все такое прочее. Это тоже подвигло многих нейробиологов на правильные мысли.

Но, к сожалению, помимо правильных мыслей, были и не очень правильные. Уже упоминавшийся нами австриец Франц Йозеф Галль основал френологию. Дело в том, что он, когда был маленьким еще, заметил, что он в целом хорошо учится, но вот его друг лучше запоминает стихи. Лучше всех, причем. И он решил, что у него такой лоб с небольшим выступом, и, может быть, в этом дело.

В принципе, подобные наблюдения для девятилетнего мальчика весьма похвальные. Но то, что он дальше начал их развивать, уже не столь похвально. Хотя, кстати, и настоящие открытия Галль тоже делал. Я не пытаюсь его выставить каким-то дураком или шарлатаном. Он, безусловно, допускал совершенно грубые и ненаучные с точки зрения современной науки ошибки.

То есть, когда он подрос, он начал интересоваться черепом. Поскольку он был согласен с правильной, опять же, идеей, что разные участки коры головного мозга отвечают за всякое, он почему-то из этого сделал вывод, что и форма черепа тоже должна как-то под это подстраиваться. При том, что вообще-то уже тогда накопленный материал показывал, что форма черепа и форма головного мозга не коррелируют абсолютно никак. Единственное, что коррелирует, — это объем, и больше ничего. И то там не все так просто.

Кстати, в ту пору, то есть в XIX веке, считалось, что чем больше мозг, тем человек умнее. Из этого делались разные далеко идущие выводы. Например, что мужики умнее, чем женщины. Дело в том, что у женщин действительно меньше головной мозг в среднем процентов на десять, просто потому что женщины в целом процентов на десять меньше мужиков. Делать из этого такие выводы не следует. Безусловно, определенные различия есть в среднем по палате. То есть действительно отмечаются несколько большие ассоциативные, воображательные вещи, но это наиболее остро отмечается у совсем молодых. С возрастом различия практически сходят на ноль.

Дурь из головы выходит с возрастом.

Вот-вот. У всех, да. И мужики тоже, кстати, к такому более среднему приходят.

На этой же основе, кстати, строились и расовые теории. Потому что делалось все следующим образом. Вот у нас есть человек, вот у нас есть шимпанзе. У шимпанзе мозг меньше, чем у человека, поэтому шимпанзе глупее, чем человек, а человек умнее, чем шимпанзе. То, что это не совсем так… У слона мозг больше, чем у человека, и у кита тоже больше. Что теперь? Где достижения китовой цивилизации в таком случае? Впрочем, как говорил Дуглас Адамс, в этом-то и есть то, что киты умнее, чем люди, потому что нахрен им не нужна никакая цивилизация.

Тем не менее из этого можно опять же сделать такие выводы, как, например, то, что в XIX веке мозги негров всяких вскрывали. Но вы понимаете, что у них действительно будут меньше мозги, потому что и негры в целом, которых вскрывали, были всякие нищие голодные рабы, которых держали как скотину. И в таких условиях особо большим не вырастет ничего: ни мозг, ни нос. Из-за этого делался вывод, что они тупее. И даже развилась целая теория о высших и низших расах. Значит, низшие расы дегенерировали до своего состояния, а высшие, наоборот, развились, эволюционировали. И если их смешивать, то получится более тупой, чем высшая раса, потомок, но более умный, чем низшая.

И доходило, например, до того, что, знаешь, как болезнь Дауна изначально называлась?

Как?

Монголизм. Дело в том, что у страдающих этой болезнью такие странноватые глаза и носы, которые спьяну и в темноте можно перепутать с монголом. Из этого доктор Даун и его коллеги делали такой вывод, что это рождаются вот эти вот мутанты, которые опускаются до уровня тупых, расово неполноценных монголов.

Да.

В общем, то, что называется jumping to conclusions. К сожалению, у Галля тоже было много такого. Он начал изучать, например, всякие черепа выдающихся личностей. Понятно, что никто этих черепов ему на стол не мог положить рядком, поэтому он на всякие портреты и скульптуры ориентировался. А вы понимаете, что это кто там чего нарисовал бог знает когда, не с натуры, а так. По таким данным что-то там судачить абсолютно невозможно.

Потом, например, Галль считал, что мозг устроен симметрично. То есть справа отвечает, например, на виске за веселье, конструктивность, идеализм и саморефлексию, и на левом виске — то же самое. Около верха правого уха за разрушительность отвечает участок, и около левого тоже. Не так это устроено совершенно.

Ему многие говорили: подождите, но ведь бывали случаи, когда человек получал тяжелую травму головного мозга в каком-то месте, и потом у него эта функция восстанавливалась. Как же? Вот вы говорите, что на темени у человека за богобоязненность и доброжелательность отвечает. Получается, если уж эта точка поражена, то все, кранты? Он уже не восстановится.

Да.

Он обычно отвечал в стиле: пошел нахер. Вот почему у него такой был метод работы с возражениями в этом смысле.

Еще в начале XIX века, в 1817 году, было сделано другое интересное открытие. В частности, было написано произведение «Очерки о дрожательном параличе» за авторством одного доктора Джеймса Паркинсона. Несмотря на то, что сам он так не называл болезнь Паркинсона, — это доктор Шарко, который всех обзывал уже полвека спустя, придумал, — факт тот, что ему удалось пронаблюдать шесть пациентов: трех в клинике, еще двух на улице, третьего тоже на улице, но он его догнать не сумел, чтобы осмотреть.

Он, судя по тому, что они не могли сказать, когда это у них началось, постановил, что, видимо, болезнь развивается настолько медленно и постепенно, что пока ты это заметишь, уже все, приехали. Соответственно, Паркинсон подумал, что, несмотря на то, что обычно люди кивали на то, что ноги ослабли, руки дрожат, он подумал-подумал и решил: что-то, по-моему, тут дело все-таки в мозгах. Руки, ноги — это все второстепенно. Доказать он, к сожалению, никак не мог, но потом оказалось, что он был прав.

Еще одно открытие начала XIX века подтвердило и скорректировало представление Декарта и Галена о том, как устроена связь между нервами и центральной нервной системой. Например, был такой доктор Легалуа, который ставил в начале XIX века опыты на кроликах и перерезал подопытному спинной мозг на уровне ниже восьмого черепного нерва. Он заметил, что если резать ниже, то кролик будет продолжать дышать, по крайней мере некоторое время. А если выше, то все.

И он подумал: вот куда ведет дыхательный центр, видимо. Оказалось, что действительно вот как-то считали верхнюю часть спинного мозга. До этого относилось это к спинному мозгу. Но Легалуа сказал: подождите, если он управляет дыханием, то он относится к головному мозгу, следовательно.

Логично.

Так появилось определение продолговатого мозга. Он такой вот в основании сидит и переходит в спинной. Теперь, так сказать, благодаря открытию Легалуа, его считают за часть головы, а не спины.

Также был, например, такой шотландец. Как еще раз, все нормальные ученые в Англии — они все шотландцы.

Да, как-то так сложилось исторически.

Да, шотландцам заняться нечем, там вот они в науку шли.

Значит, денег у них все равно не было, гулять не на что, вот приходилось пробавляться. Чарльз Белл, профессор из Лондона, экспериментировал на щенках, и тем самым занимался его коллега из Парижа Франсуа Мажанди. Разница была в том, что Белл делал опыты на дохлых щенках и обратил внимание, что из спинного мозга выходят такие корешки, которые, если выходят со стороны живота, то они ведут к мышцам нервы. А которые со спины — ведут куда-то еще.

А Мажанди делал опыты на еще живых щенках. Издевался над животными. Но что делать-то? Надо же как-то узнавать. Не над людьми же издеваться.

Мажанди, работавший десять лет спустя с живыми щенками, обратил внимание, что со стороны спины корешки ведут к сенсорным нервам, а не к моторным. Таким образом получалось, что если повреждены сенсорные, то щенок перестает чувствовать, а если моторные, то, значит, у него лапы отваливаются. Таким образом, вот эта сама идея называется законом Белла — Мажанди в честь этих самых ученых.

Живодеров.

Ну, что делать-то? Из-за того, что моторные находятся со стороны живота, а не вентральные, а те, которые чувствительные, — со стороны спины, дорсальные, по этой причине и зовутся еще.

Собственно, из чего состоит и мозг, и вообще нервная система? К тому времени, то есть к XIX веку, уже было ясно, что основой живой материи является клетка. Мы уже вам рассказывали, когда говорили про историю микробиологии, о том, что ученые Гук и Левенгук, как назло, почему-то именно созвучные фамилии у двух первых, так сказать, зачинщиков микроскопа и микробиологии.

Совпадение?

Не думаю.

Хук как англичанин был просто Крюков, как у нас. Это обычная фамилия, она во всех странах примерно такая же. Левенгук — это вообще придуманная кликуха. Мы уже говорили, что это просто «угол у львиных ворот», он адрес таким образом приписывал. То есть они даже и пишутся не совсем одинаково. Ну потому что один — крюк, другой — закуток. Один на английском, другой на голландском.

Короче, факт тот, что клетки-то открыли, но клетка клетке рознь. Одно дело изучать пробки всякие, а другое дело — мозги. К сожалению, получалось так, что клетки мозга настолько плотно расположены с точки зрения тогдашнего микроскопа, что ничего было там не разберешь: где что кончается, где что начинается. И только с прогрессом уже ко второй четверти XIX века микроскопов удалось рассмотреть, что вроде как мозг, если ничего не путаешь, состоит из нейронов, клеток, имеющих множественные выросты.

Занимались этим многие ученые. В частности, был такой Иоганн Евангелиста Пуркинье, по-моему. Как-то так фамилия была. После него просто остались наиболее подробные рисунки клеток мозга, которые у него выглядели как такие корни от всяких небольших растений, очень разветвленные, но сходящиеся к какому-то более толстому корню.

Постепенно удалось сделать такой вывод, что коротенькие отростки и длинненькие — это разные вещи. Тогда было непонятно, почему разные, но сейчас мы знаем, что короткие — это дендриты, так называемые. Просьба не будет смеха над дендритами, это другое. Они маленькие, они служат как такой приемник сигналов. А крупный отросток — это, как его вначале называли, осевой, аксиальный, то есть по-латыни. Сейчас мы его называем аксоном. Он, наоборот, передатчик.

Поскольку вы понимаете, что радиопередатчик в целом крупнее, чем радиоприемник, антенна, которая у вас на даче на телевизоре, допустим, или тарелка — сейчас уже все с тарелками, с антеннами я там давно не бывал, не знаю, — она несколько меньше, чем вышка, которая, помнишь, у нас за рекой была, транслирующая. Так и с дендритами, маленькими принимающими, и аксонами, большими посылающими.

Да. Соответственно, дальнейшие работы требовали прогресса в приготовлении препаратов. Потому что, чтобы изучать ткань мозга, желательно сделать максимально более тонкие ломтики от него и рассматривать их последовательно, чтобы составить себе трехмерную картинку. К сожалению, тогдашнее оборудование еще не позволяло ничего этого делать. Все делалось как-то очень грубо и толсто. И, кроме того, не дошел еще прогресс в окрашивании разных тканей, потому что, чтобы все было хорошо видно, их окрашивают.

Вот и вы, если погуглите какую-нибудь клетку в разрезе в интернете, вам покажут ее с припиской, что расцветка является произвольной. Потому что в реальности она, разумеется, не выглядит так, что лизосомы зелененькие, а аппарат Гольджи розовенький и так далее. В реальности все будет примерно одного цвета, вы ничего не разберете. Разнообразную расцветку делают специально, чтобы вам было понятно, где что кончается и где что начинается. То же самое делается и с препаратами, только их надо, разумеется, искусственно окрашивать.

То есть инфографика, по сути.

Ну, типа да.

К прогрессу в нейробиологии примыкают и ранние исследования в анестезии. Потому что как раз тогда ряд ученых в начале XIX века ставил опыты по одурманиванию человека всякими новооткрытыми газовыми веществами с целью проводить операции, пока он обдолбанный и не мешается. Потому что многие пациенты погибали от шока, брыкались и все такое прочее.

Так были разработаны, например, Корнуоллисом Хемфри Дэви — мы про него уже рассказывали, когда про прогресс медицины в XIX веке говорили, — способы использования веселящего газа, то есть закиси азота. Он, будучи предприимчивым, стал устраивать всякие нарковечеринки с этой закисью азота для богатых людей и быстро приобрел себе авторитет, что позволило ему внедрить свое исследование в практическую плоскость.

И был у него еще помощник такой, парнишка, Майкл Фарадей звали, который тоже поставил свои опыты. Он стал применять эфир, считая, что он лучше, и тоже стал устраивать вечеринки. Фарадей потом занялся электричеством и прославился как король ученых и учитель королей, клетка Фарадея, вот это все. Но тогда он начинал именно как молодой химик. Собственно, через химию он к электричеству и перешел.

Еще одно интересное событие произошло в 1848-м. В Вермонте, в США, строили железную дорогу, и там скалу надо было долбить. В 1848-м взрывчатка еще была примитивная, даже нитроглицерина не было толком, и поэтому в дело шел порох. Впрочем, нитроглицерин в данных условиях повел бы себя еще похуже.

Значит, рабочий, вернее бригадир, Финеас Гейдж, в высверленную дырку в скале насыпал пороху и забивал туда, трамбуя как можно плотнее, железный прут, чтобы порох поплотнее лежал и получше бабахнул. К сожалению, порода этой скалы была из тех, которые при чиркании по ним железками дают искры. Так что взрыв произошел несколько раньше, чем того хотелось бы Гейджу, и железный прут прилетел ему прямо в рыло.

Как из пушки выстрелил.

Неприятненько.

Да. Вызванный врач застал Гейджа сидящим с вбитым ему в физиономию под левым глазом прутом. Глаз вытек. Прут выходил у него сверху из темени на сантиметров шесть, наверное, или семь. При этом Гейдж был в сознании, разговаривал, шутил шутки. Вел себя так, как будто ничего не произошло.

Ничего не случилось серьезного, да.

В следующие две недели все вообще думали, что он помрет после того, как у него удалили наконец этот лом из башки. Но он ничего, ожил. Единственное, что у него, во-первых, глаз, который выбило, захлопнулся, что, в общем-то, ничему не мешало. И даже, наоборот, лучше стало. Он ездил по стране и рассказывал всем, что с ним произошло. Все удивлялись и платили деньги. Набрав денежек, он купил себе какую-то небольшую конную ферму, что ли, и заодно управлял почтовым дилижансом, ездил по округе.

Когда про него вспомнили врачи, спохватившись, как там Гейдж, оказалось, что Гейдж уже никак. Потому что в 1860-м у него внезапно начались эпилептические припадки, и через полгода, по-моему, он помер. Пришлось выкапывать.

Сколько он прожил-то в итоге?

Двенадцать лет. Что, в общем-то, довольно здорово, если вам ломом череп пробило.

Соответственно, пришлось его выкапывать. Вскрыв голову, они поняли, что френология явно что-то путает. Потому что тут такое поражение мозговых тканей, которое по френологической картине должно было превратить его если не в овощ, то близко к тому. И тем не менее ничего подобного не происходило.

Да, ходят слухи о том, что Гейдж якобы сильно изменился характером. До этого он был чуть ли не ангел небесный, а потом стал сквернословить, пьянствовать и впадать в какие-то припадки. Но, во-первых, есть такое мнение, что если бы мне пробило ломом башку, я бы тоже стал и материться, и очень многоэтажно даже.

Ты, думаешь, без пробитой башки материшься.

Да, что будет, если пробить, я даже не знаю. Мне сотрясутся небеса масштабов.

Другие вообще свидетельствовали, что все эти россказни сильно преувеличены. То есть да, он мог там выругаться и все такое, но не так, что прямо сшибал всех с ног непрерывным потоком отборных матюгов. И то, что он попивал, было связано скорее со всякими неурядицами в бизнесе. В общем, скорее всего, ничего прям такого особенного, чего нельзя было бы ожидать, не произошло. Но это был еще один гвоздь в гроб френологии, которая, правда, держалась еще.

Еще одно важное открытие было совершено в развитии еще средневекового открытия анатома Везалия насчет того, как у нас устроен нос. В смысле, которым нюхаешь. Потому что в античности считалось, что запахи мы чувствуем так: мы их вдыхаем, и они через пористую такую кость же в голове просачиваются и попадают в мозговые желудочки. А там мозги их каким-то образом впитывают. И таким образом мы чувствуем запах.

Везалий, проведя вскрытие черепа, описал, что в носу у нас присутствуют так называемые обонятельные луковицы, как он их назвал. Но дальше он пойти уже не мог. Дальше пошли в XIX веке. Где-то в середине XIX века было доказано, что так называемые ольфакторные нервы, ведущие к этим самым луковицам, отвечают за передачу ощущений от запахов в нос.

Опять пострадали невинные щенки. Оказалось, что с перерезанными ольфакторными нервами они, будучи слепыми еще маленькими, не могут найти соски у матери. А ищут они, понятно, их по запаху, как все остальные млекопитающие, которые родятся слепыми. Потому молоко, собственно, пахнет.

Да.

Таким образом было доказано, что ничего там никуда не просачивается. И, кстати, еще потом в итоге было доказано, что обоняние, так же как и вкус, не связано со зрительным бугром. У нас в мозгу есть такой участок — таламус. Он же зрительный бугор, насколько я помню. И он отвечает за зрение, слух и вообще практически за все, кроме вкуса и нюха.

Да.

Возможно, поэтому вкус и нюх так здорово связаны, между прочим. Вы могли отметить, что когда у вас заложен нос, то еда начинает становиться какой-то странной.

Да, это правда.

Для того чтобы продвинуться дальше в понимании работы нейрона как клетки, нужно было понять, что такое вокруг аксонов есть, что позволяет передавать нервные сигналы. О том, как им передается, еще и речи не шло. Надо было понять, что это за странное такое образование вокруг аксонов — миелин.

Теодор Шванн в 1830-м году установил, что это так называемые шванновские клетки. Ну, как их теперь называют, сам, понятно, как-то по-другому называл. Они являются подвидом глиальных клеток, буквально склеивающих: они удерживают нейроны вместе и образуют такую жирную среду, которая помогает передаче сигнала, как потом оказалось.

Потом, к середине века, начались открытия уже более специализированных частей головы. Мозга, в смысле. И было доказано, что хотя в своих постулатах покойный Галль нес чепуху, но сама его идея, что разные участки коры отвечают за всякое, является правильной.

Был такой Поль Брока, который изучал в своей работе людей со странным нарушением речи. Например, у него наблюдался один парализованный дядя, который мог сказать только слово «загар» почему-то.

«Загар»?

Я не знаю, действительно ли это слово. Может быть, в процессе перевода кучи языков оно пропало. Потому что в некоторых источниках, где я читал, там не уточнялось, что за слово. Может быть, и не «загар». Похоже, что он мог говорить только одно слово.

Интересно.

Помер, к сожалению, он, месье Леборн, как его звали. Вскрыли, обнаружили, что в левой лобной доле у него полный атас.

В смысле?

В смысле поражение левой лобной доли. Какое-то дегенеративное непонятно что.

Ага, интересно.

То ли от кровоизлияния, то ли еще чего. Он до этого двадцать лет был парализованный, поэтому уже был поздняк выяснять, что да от чего. Но вероятнее всего от инсульта в той области, потому что очень уж характерная картина. Он, например, был парализован на правую сторону. Довольно характерная картина для кровоизлияния в мозг.

Тут прибывает вскоре после его похорон еще один пациент, какой-то Лелон, с какой-то такой фамилией, тоже с инсультом и тоже с поражением речи. Он мог говорить «да», «нет», всегда «три» и свою фамилию.

Класс.

Соответственно, когда он тоже волею божьей помер, Брока его тоже вскрыл, видит, что и у него тоже характерное поражение в той же левой лобной доле. Так это место и получило название центра Брока. То есть фактически на двух пациентах было установлено.

Ну да, зато картина-то была совершенно ясная, он мозги-то сохранил. И стал доказывать, что, видите, вот у человека язык шевелится, все нормально, но при этом он не в состоянии говорить, хотя, казалось бы, все физические предпосылки к тому есть.

Угу.

Это дало начало изучению афазии в целом. Хотя, надо вам сказать, что афазия не всегда связана с поражением центра Брока, есть и другое. Мы об этом потом помянем.

Соответственно, дальнейшие исследования тоже были связаны с электричеством. Например, обнаружено было, что Эдуард Хитциг и Густав Фрич, берлинские профессора, стали подключать к мозгам собак электроды и при приложении электричества к определенным частям вызывать у них специфические движения. И при этом, что интересно, в основном с передней части мозга. И это, соответственно, позволило опровергнуть, опять же, френологические всякие идеи, которые возлагали это куда-то там дальше.

Потом, например, были сделаны открытия в отношении центров, отвечающих за сенсорику и моторику. Был такой Дэвид Ферье, опять шотландец, который заинтересовался тем, что там Хитциг с Фричем изучали на собаках, и стал идти с электростимуляцией на черепе дальше. Ему удалось выявить центры, которые отвечали, например, за хватание всяких вещей лапами.

Ого!

Да. И путем изведения огромного количества подопытных приматов ему удалось выявить, где расположена моторная кора, а также установить, что левая лобная доля в этом месте управляет правой стороной тела, а правая — левой, что было очень свежо по тем временам. Стало, конечно, понятно, почему кровоизлияние с одной стороны вызывает паралич с другой.

Но при этом был вопрос: а как же работают рефлекторные движения? Было в итоге обнаружено, что они гораздо проще устроены. Без участия мозгов, проще говоря.

Даже так?

То есть от рецептора, которым ты обжегся или укололся, импульсы идут сразу в спинной мозг, а там через моторный нейрон сразу к мышцам. То есть ты это осознаешь благодаря сенсорной коре, но моторная кора ничего не делает. Тебе не нужно ее задействовать и осмысленно что-то там отдергивать. Оно само отдергивается. Вот если тебе нужно, наоборот, держать руку в огне и не отдергивать, вот тогда тебе понадобится моторная кора.

Так просто мозг уведомляется.

По факту.

Да, так он просто на автомате все делает. Из вежливости. Его спинной мозг уведомил.

Да-да.

Еще XIX век позволил систематизировать для нужной нейробиологии данные по так называемым фантомным болям. То есть неприятные ощущения во всяких оторванных руках-ногах, которые могут испытывать человеки и от этого страдать. Потому что в XIX веке сразу как развоевались многие, так всем руки-ноги пообрывало. Особенно с учетом того, что теперь появились всякие разрывные боеприпасы, артиллерия и тому подобное, нарезные пушки и вот это все, новые виды взрывчаток. Так что вопрос встал ребром.

Изначально предполагалось, что это рубцовая поверхность просто таким образом болит, а пациенту там что-то кажется. На самом деле рубцовая поверхность совершенно ни при чем. У меня, например, правая рука тоже пострадала. Я периодически при переменах погоды начинаю чувствовать характерный зуд в отсутствующем правом трицепсе. В том месте, где его как бы и нет. При этом, например, поверхность кожи у меня там до сих пор ничего не чувствует.

Да, в силу того, что нервы пострадали.

Это сейчас еще хорошо, потому что когда мне ее, собственно, оперировали, мне нервы в правой руке перерезали, сенсорные, так здорово, что я вообще потерял чувствительность от запястья и до плеча. В смысле, до места, где в тело уже рука уходит. Причем, что интересно, потерял чувствительность именно кожи. Она становилась как резиновый чулок надетый. Продолжалось это что-то около двух лет. Потом нервы, видимо, отросли обратно. Что, кстати, показывает нам замечательные свойства нервной системы человека в своей способности к восстановлению.

Так вот, у страдающих от оторванных рук-ног отмечалось, что, например, на них оказывают влияние всякие стимулы, типа кашля, а также ношение протезов. В общем, мы до сих пор некоторых вещей не знаем. Но факт тот, что было доказано: дело не в шрамах, а в нервах, и именно во влиянии былых нервов в пострадавшие конечности каким-то образом.

Чтобы не утверждать, что в исследовании глаза весь прогресс был сделан в средние века, обратимся также к исследованию глаза, которое производил Самуэль фон Зёммеринг. Он вообще производил много всякой ерунды. Например, он доказывал, что негры тупые, у них мозг не тот, какой надо. Но он сделал и полезные вещи. Он, например, изучал у нас в глазу слепое пятно.

Что такое слепое пятно? У нас нетрудно провести опыт. Погуглите в интернете, вам там покажут картинку специальную. Справа и снизу в глазу, если правым, и слева и снизу, соответственно, в левом, есть такой участок, на котором в сетчатке нет светочувствительных клеток, колбочек этих всяких.

Да. И палочек ни хрена.

Насколько я понимаю.

Правильно, правильно. И факт в том, что мы этим местом ничего не видим.

Да, то есть там фактически нервное окончание, нерва, который уходит дальше в мозг от глаза. Они вот там, собственно, в глаз попадают. То есть там есть кусок, на который не попадают фактически светочувствительные элементы. То есть свет туда попадает, но там ничего не распознается: ни колбочек, ни палочек.

Техническая поверхность, по сути, такая подсобка своеобразная в глазу, которую мы не замечаем, к счастью. Потому что наш мозг, привычный к этой условности, заботливо подставляет нам изображение.

Так вот, если вы погуглите простой опыт со слепым пятном, вам дадут картинку, вам надо ее будет следующим образом смотреть, и вы заметите, что там один символ пропадает. Как раз в том месте, где слепое пятно. Вместо него будете видеть просто белую поверхность, как и вокруг все. Это как раз наш мозг таким образом делает.

Факт в том, что, пока изучали это слепое пятно, как раз обнаружили так называемую центральную ямку глаза. Это самая чувствительная часть сетчатки у нас. И вот как раз исследование этой центральной части позволило нам открыть палочки с колбочками, светочувствительные рецепторы. Там у них довольно интересное устройство. Смысл в том, что палочки воспринимают свет и тьму, и мы ими пользуемся в сумерках. А колбочки отвечают за хорошее цветное зрение во время дня. Судя по всему, так эволюционно сложилось.

Да. Поэтому вот у нас два их вида.

Я уже говорил, что изучение нейронов с использованием микроскопов упиралось не столько в микроскопы, сколько в неспособность сделать нормальные препараты: тонко нарезанные и хорошо окрашенные. К счастью, к 70-м годам XIX века в этом были совершены два прорыва с обоих сторон.

Во-первых, был такой итальянец Камилло Гольджи, доктор, который служил в хосписе в Милане. И поскольку в хосписе уже как бы поздняк метаться, он, чтобы не терять зря времени, занимался исследованиями патологоанатомического характера. Для чего ему очень хотелось найти новый способ окрашивания тканей. Ему удалось добиться того, чтобы окрашенными были, по-моему, процентов пять от нервных клеток, которые были в препарате. Но это-то и хорошо. Как мы уже сказали, нервные клетки очень плотно распиханы, и чтобы понять, где что кончается, где что начинается, как раз хотелось бы только несколько из них подсветить.

Из-за того, что он использовал нитрат серебра в качестве красителя для клеток, — то есть он просто посмотрел, как новоизобретенные фотографы работают, и у них этот нитрат серебра, собственно, и позаимствовал, — он объявил это название «черной реакцией».

Черная реакция звучит как какой-то фашистский режим.

Мы это сейчас называем просто метод Гольджи, реакция Гольджи и так далее. В честь Гольджи также назван, упомянутый мельком в этом выпуске, аппарат Гольджи. Это такая органелла в клетках, то есть маленький орган внутри человеческой клетки, который служит такой почтовой конторой. Рассылает сгенерированные белки по нужным адресам, как внутри клетки, так и, кстати, наружу. Очень важная часть. Выглядит как такая стопка круглых тандырных лепешек.

Да.

Факт тот, что сочетание окрашивания по методу Гольджи с изобретением другого врача, Бернхарда фон Гуддена, позволило революционизировать исследование в области микронейробиологии.

Значит, фон Гудден лечил не абы кого, а аж Людвига II Баварского.

Ух ты!

Это, помнишь, который все изображал вагнеровских персонажей, на всех фотографиях куда-то там в облака глядит, закатив глаза, который Нойшванштайн построил. Полусумасшедший мужик.

Да какой полусумасшедший? Он был больной на всю башку.

Полностью сумасшедший. Он, например, сначала хотел ездить на лодке с запряженным в нее лебедем по местному пруду. Туда стали стекаться окрестные крестьяне и говорить: вот оно, его величество-то батюшка с глузду съехавший. Он в итоге велел сделать себе бассейн, куда налить воды внутри дворца, и плавать. Но вода была не того цвета, как ему хотелось бы. Он велел налить туда купороса, чтобы она синей была. Купорос проел к хренам этот бассейн, все провалилось к чертям вниз. В общем, кончилось тем, что его отстранили и удавили, походу.

Ну, удавили, утопили.

Утопили, да, он в озере утопился.

Короче, в расход пустили его. А Гуддену повезло.

От греха подальше.

Да, потому что другой врач, который был как раз тогда при Людвиге Баварском, тоже утопился во избежание концов в воду. Короче, фон Гудден разработал специальный микротом. Микротом — это не маленькая-маленькая книжка. Это специальное устройство для тончайшей нарезки клеточных препаратов, то есть толщиной в 50 микрометров.

Ух ты. Как же он сподобился, интересно?

Там такие вот были у него тончайшие ножики. Я смотрю на изображение: выглядит оно как смесь устройства для закатки консервных банок с устройством для нарезки ветчины. Вот как в магазине нарезают.

Интересно.

Да, видимо, очень-очень хороший нож. Факт в том, что ему удалось, соответственно, сделать к окрашиванию по Гольджи достойное сопровождение в виде препаратов, которые имели тончайшую структуру и позволили нам чуть ли не по клетке за раз рассматривать и создавать в итоге слоями трехмерную структуру.

Вот том, откуда же все эти томографы современные.

Да.

Кстати, о томографах. Тебя давно на электроэнцефалограмму посылали?

Давно.

Да, меня тоже. Я когда пришел в военкомат в первый раз, в 16 лет, мне там сказали, что я здоров как бык, годен в десант и спецназ, и вообще штурмовик первого звена, Домнин.

Да, а когда я через год пришел с бумагой от военной кафедры, когда уже в офицеры, тут же до меня все забегали, заосматривали, вздыхали: господи, какой худой, да бледный, жилка синяя бьется. Сразу оказалось, что мне нужно сдать и на сифилис, и еще на что-то, на электроэнцефалограмму.

Если насчет сифилиса я был совершенно уверен, что никакого сифилиса у меня быть не может, — хотя мой отец, могу поспорить, периодически заводил про это речи…

Что у тебя сифилис?

Да. У меня либо туберкулез, либо сифилис.

Ага, понятно.

Зимой туберкулез, потому что я мог закашлять там от чего-нибудь. Летом — сифилис, понятно. Я уже привык, видать, что у меня сезонные какие-то приступы, заболевания хронические.

А вот электроэнцефалограмма меня напрягла, потому что я уже знал, что ничего хорошего она там не покажет. И действительно оказалось, что альфа-волны не те, бета-волны не те. Да что ж такое?

Да.

В общем, я стал бояться, что меня там либо выгонят, признав больным наглухо, либо отправят на секретную программу по созданию самоходных киборгов-убийц. Но оказалось, что в военкомате, разумеется, никто таких мудреных слов, как альфа- и бета-волны, даже и слыхом не слыхивал. Так что все там мне подписали без проблем.

Факт тот, что электроэнцефалограф — изобретение относительно недавнее, 1924 года.

Да. Что интересно, чисто случайно, в общем-то.

Столетней давности, фактически.

Да, уже больше, чем столетней. Мы просто сегодня про всяких Галена с Авиценной…

Да-да. По этим меркам недавно, это правда.

Короче, был такой ученый, фамилия Бергер, звали его Ханс, который хотел было убиться на военной службе, потому что его чуть не задавило огромной пушкой какой-то, но все-таки увернулся. Ему пришла телеграмма, где его сестра написала: ой, что-то у меня там сердце кольнуло в такой-то вот момент, все ли у тебя в порядке? Он такой: чертовщина какая-то. Как раз была модна вся эта фигня в конце XIX века, и он решил заняться исследованием.

В итоге действительно ему удалось разработать электроэнцефалограф. Потому что еще до этого были отмечены определенные колебания. Например, в 1890 году был такой поляк Адольф Бек, этнический, который, прицепляя электроды к мозгам животных, в смысле прямо к самим мозгам, не снаружи, обнаружил, что в случае, если животное что-то там делает, то начинаются такие ритмические колебания определенного вида.

В итоге оказалось, что действительно, когда человек спокоен, с закрытыми глазами сидит и ничего не делает, то у него колебания такие плавные, двадцать раз в секунду, такие — это альфа-волны. Если человек напряженно думает, то начинаются такие, знаете, острые, и не такие ровные: одни выше, другие ниже. Это бета-волны. А когда человек спит, то у него дельта-волны, они такие, знаете, вытянутые, морская волна такая, медленные относительно. А когда человек в ясном, абсолютном сознании, то у него там какие-то, по-моему, гамма-волны. Короче, мне там показалось, что и думаю я не так, и в расслабленном состоянии я не то, и вообще…

Хорошо, что в военкоматах ничего не смыслят в биологии. Домнин у нас мутант.

Да. В Империуме меня бы уже пустили в расход в военкомате. Или, не знаю, может быть, я бы стал астропатом-псайкером.

Нет, Домнин, тебя скорее бы пустили в расход.

Да, меня бы скорее пустили в расход. Будем честны с собой.

Возвращаемся в XIX век, это я просто не хотел отступать. 1880 год отмечен интересным диагнозом — нарколепсия.

Ух ты.

К исследователю Желино обратился один бедняк французский, который говорил, что периодически засыпает в течение дня. Ему сказали: ну и что, спите больше ночью, в конце концов, 36 лет вам уже, мальчик. Он говорит: да нет, вы не поняли, я могу по сто, по двести раз засыпать за день, причем на пять минут, а потом опять просыпаюсь. И никакого отношения к недосыпу это не имело. Человек ночью нормально спал. Пробовал откладывать вообще все утренние дела до лучших времен, и тем не менее.

До сих пор не вполне ясно, что это такое, но отношения к недостатку сна это не имеет. Возможно, это какое-то, бог знает из каких времен, когда всякие опоссумы прикидываются дохлыми, или ежи, например. Вот что-то такое, может быть. Пока что неясно.

Интересно.

Да. Возвращаемся к глазам. Что-то я от них ушел. Я хотел сказать, что Галль со своей френологией вовсе не одной ерундой занимался. Не надо думать о нем так плохо. Он в том числе проводил интересные опыты над зрительными нервами человека. То есть он, например, обратил внимание, что они у нас перекрещиваются внутри черепа. То есть от правого глаза идет к левому полушарию, от левого — к правому. Это крест-накрест. Кроме того, обнаружилось, что левая полусфера и правая полусфера в глазу — они разные. И, например, в левом глазу правая полусфера смотрит налево, а левая, наоборот, на крайний правый. Вот так вот интересно у нас выходит.

Для чего это нужно? Очевидно, для того, чтобы построить трехмерное изображение в голове. Не случайно, например… Вот у тебя есть бинокулярное зрение?

Да черт его знает. Наверное, есть. Ты как-то раз мне говорил, что у тебя монокулярное зрение было. Из-за вот этих вот врожденных неприятностей.

Понимаешь, в чем дело? Я не могу тебе сказать, бинокулярное оно или монокулярное, потому что другого зрения я не видел.

А, да-да-да. Это аргумент.

В целом ты прав, потому что у меня все, что я вижу, поступает с одного глаза, с левого. А правый у меня игнорируется полностью. Он у меня участвует только в периферийном зрении. То есть вот я сейчас сижу, правой рукой машу за пределами видимости левого глаза. То есть за носом он не видит, условно говоря. Но я все равно руку правую вижу, потому что я вижу ее правым глазом. Но это единственное, что я могу сказать достоверно. То есть что там что-то происходит. Поэтому я не могу ответить достоверно на вопрос, есть ли у меня бинокулярное зрение или нет.

Да, ты давай поясни, в чем оно от монокулярного-то отличается.

В том, что монокулярное дает достаточно плоское изображение. И могут быть определенные проблемы с измерением расстояния до предметов, их объема и тому подобное. Из-за чего, допустим, многие спортсмены по пулевой стрельбе предпочитают стрелять не по плоским мишеням, а по таким шарикам, потому что они как бы объемные. Или вот, например, мы ходили с нашим другом Ваней стрелять из лука. Там, по-моему, плоские мишени нам дают. Там еще всякие в виде сурков, орлов, чучела такие как бы. Вот по ним стрелять труднее, что интересно, если ты привык к плоским мишеням. Из-за этого для того, чтобы участвовать в серьезных соревнованиях, вот их используют. В лесу их как-нибудь там расставляют и выпускают стрелков с луками.

Да. Еще одно интересное наблюдение касательно связи глаз и коры мозга, которое, как это ни странно, ведет на затылок, сделал один голландец, Герман Бургаве, который как-то раз, будучи в Париже в 1730-х годах, нашел там бомжа, у которого не хватало части черепа. Эту часть он хозяйственно переделал на маленькую мисочку для складывания милостыни.

Ух ты, какой хозяйственный.

Да. А что же, интересно, с ним приключилось такое? Где ему отчережило башку? Может, пулей вышибло на войне, может, еще чего.

Понятно.

Не знаю. Факт тот, что он позволял тем, кто давал деньги, ткнуть пальцем в мозг.

Ух ты!

Ученый этот Бургаве заинтересовался тем, что, когда тыкаешь, то у него какие-то круги в глазах плывут. Он нажал сильнее, мужик сказал, что ничего не видит, и вдруг потерял сознание. Вот так вот пальцами в мозг потыкать.

Да.

Бургаве подождал-подождал, значит, бомж очнулся, зрение постепенно вернулось. Он это записал, что полезно. И в конце XVIII века итальянец Франческо Джаннари сделал наблюдение о том, что в затылочной области мозга есть такая полоса бледной ткани, которая называется теперь полосой Джаннари. И, как выяснилось, формируется аксонами, то есть длинными отростками излучающими, которые несут к задней части мозга сигналы.

И в итоге была открыта силами замечательного немецкого ученого Германа Мунка зона, которая за зрение отвечает как раз в затылочной доле. Поэтому удар по затылку может привести к слепоте. Будьте с этим осторожны, а то потом будете по тюрьмам сидеть и компенсации платить.

Не бейтесь затылком.

Я имел в виду, скорее, не бейте. Но сами тоже постарайтесь уж не биться как-нибудь.

Мунк ставил опыты на собаках и доказал таким образом, что действительно за это отвечает затылок. Что, кстати, все френологические построения напрочь опровергает.

Еще одно интересное открытие в 80-е годы XIX века было сделано ученым по имени Жорж Жиль де ла Туретт. Он отметил ряд наблюдений над пациентами со всего мира. Включая, например, такого автора первого словаря английского языка, еще в XVIII веке жил, Самюэла Джонсона. Человек он был очень известный, очень общительный, пользующийся славой большого говоруна, но при этом большого чудака. Поскольку он периодически присвистывал, махал руками, все считали, что он просто чудак. Но вообще, скорее всего, у него тоже был какой-то нервный синдром.

А он матерился через слово?

Нет. Копролалия не является неизбежным следствием синдрома Туретта. Синдром Туретта может развиваться в эхолалию, то есть в повторение того, что говорят другие. В некоторых случаях человек может по два раза повторять то, что он сам говорит. Потом может быть, например, повторение жестов других людей и действий тоже, эхопраксия так называемая.

Люди, конечно, могут резко что-то говорить и какие-то жесты производить. Я видел ролик, где была одна пациентка, которая постоянно говорила слово «бисквит» и била себя кулаком в грудь. Для чего ей пришлось носить мягкую перчатку.

То есть она это не контролировала?

Никак, да, совершенно. Никакого слова. Копролалия, то есть матерщина постоянная, непроизвольная, не так уж часто, на самом деле.

Тогда же, в 80-х, американский философ Уильям Джеймс и датчанин, которого звали Карл Ланге, независимо друг от друга стали раздумывать о том, что вызывает что. То есть представим, что на вас рычит и скалится собака. Значит, вы хотите бежать, потому что вы боитесь, или вы боитесь, потому что она вызывает у вас стремление бежать? Что первично, а что нет?

В итоге была сформирована теория Джеймса — Ланге, что изначально это сенсорный аппарат управляет, а потом уже появляется эмоциональный ответ вторичный, что мы его подыгрываем. Многие говорили, что все это чушь, потому что паралитики вообще никаких эмоций не чувствовали, этого не наблюдается. Но в общем до сих пор толком не ясно, что первично, что на что влияет.

К этому же времени относятся ранние идеи, которые в конце 60-х годов привели к формированию идеи о триедином мозге. То есть о том, что в эволюции человеческого мозга появились такие части, как неокортекс, как мы их называем, то есть области коры головного мозга, которые у низших млекопитающих как бы в зачаточном состоянии, а у высших, наоборот, основная часть. Это породило теории всякие про рептильный мозг, который отвечает за самое низкое, и прочие теории. На самом деле сейчас в эволюционной теории и в нейробиологии это считается уже скорее пройденным этапом и упрощением как минимум. Но в психологии, наоборот, весьма популярная концепция. Тут надо, правда, сказать, что психология до сих пор является настолько шарлатанской местами областью, что я не уверен, что это комплимент.

Возвращаемся к открытию, которое совершил Брока со своими речевыми центрами. Были проведены к концу XIX века также исследования, которые доказали, что определенные формы афазии, а также вообще определенных потерь в восприятии могут быть связаны и с другими частями мозга. Был такой Карл Вернике, который в 1874 году обнаружил зону Вернике в височной доле левого полушария.

Отмечалось, что афазия при повреждении зоны Вернике приводит не к тому, что человек говорит муть какую-то, три слова каких-то может сказать и все, а к тому, что он говорит специфически в разных формах. Например, может быть совсем сильная форма так называемой афазии Вернике, когда человек несет всякую белиберду, как вот при шизофазии, нелогичную, про то, что можно стать воздушным асом, можно стать воздушной планетой, и будешь уверен, что планету примут по учебнику. Короче, полная бессмыслица.

При более мягких формах, например, отмечалось… Отсылаю вас, знаете, куда? К изданию «Вестник Ассоциации психиатров» за 2011 год. Там упоминался пациент, 33-летний москвич, который попал в аварию и получил ЧМТ, из-за чего у него произошло тоже расстройство по типу афазии Вернике, но не совсем уж пурга. Из стенограмм: «Я бросил брыль, навернул дрын, такой кругловатый, которым наподкрутят махину». Это руль, в смысле. Брыль, дрын — это руль, которым рулят машину, а не «наподкрутят махину», конечно.

Причем сам пациент с афазией Вернике тоже воспринимает речь других как какую-то пургу совершенно.

То есть это в обе стороны работает?

В обе стороны. То есть этот 33-летний пациент, из-за того что у него была менее выраженная форма, с трудом, но все-таки понимал врачей и всех остальных. Но, скажем, вместо того, чтобы написать свое имя — он был Антон, по-моему, — у него получился какой-то «акланпор». Сам по себе надписи он читал тоже как какой-то бред, в смысле «бонопне».

Угу. В таком ключе.

Потом такой еще интересный недуг был тоже открыт примерно тогда же, как агнозия.

Агнозия?

Да. Это нарушение в основном зрительно-слухового или тактильного восприятия, при том, что сознание не повреждено и чувствительность есть, но наблюдается полная или частичная потеря возможности узнавать, что ты, собственно, видишь там.

То есть, например, человек видит сущность глазом хорошо, но при этом он не может сказать, что это за предмет. Представь, что я сейчас держу в своих руках, допустим, кружку свою стеклянную. И вот я не могу сказать, кружка это или что. Я говорю: это стеклянный полусферический предмет со стеклянным же завитком сбоку. А то, что это кружка по логике вещей, я не вижу просто. То есть глазами-то вижу, а мозгами не воспринимаю. При этом я не дурак, не сумасшедший никакой. Я знаю, что такое кружки, в принципе.

Помнишь, мы когда про психиатрию говорили, цитировали там доктора Сакса, Оливера, который написал книжку «Человек, принявший жену за шляпу»?

Было такое, да.

Факт в том, что это как раз в честь пациента с агнозией было названо. Значит, к Оливеру Саксу пришел пациент, профессор из консерватории, который пользовался репутацией чудака. Но супруга его говорила, что что-то это все странно как-то. Ну ладно, он пришел, сел, поговорил. Ничего особенного, кроме какой-то чудаковатости и привычки называть предметы какими-то странными названиями иногда, он не выявил. Решил: мало ли что, профессора они такие.

Проверка. Встает, идет к шляпной стойке, но вместо этого подходит к своей жене, хватает ее за голову и пытается эту голову снять и себе на голову надеть.

Жуть какая.

Жена вывернулась. Профессор потыкал пальцами в воздухе и застыл. В общем, Оливер Сакс говорит: давайте садимся обратно. Выяснилось, что у него была частичная агнозия. То есть он где-то процентов на сорок воспринимал зрительно окружающее. Он хорошо запоминал голоса людей, он запоминал конкретные детали у людей: у кого-то нос длинный, у кого-то волосы длинные или рыжие. Он мог спутать человека с висящим на вешалке пальто. Он не понимал, как твердо различить диван и парту какую-нибудь в консерватории у себя.

Когда ему, например, клали перед носом несколько предметов, он видел там один какой-нибудь. А остальные — «вот у вас еще перед носом лежит зонтик, допустим». Он говорит: не вижу никакого зонтика. «А вот левую руку перед собой». Да, зонтик действительно. На ощупь — зонтик. А розу, когда ему дали на проверку, он описал как продолговатый предмет темно-зеленого цвета с расширением красного цвета на одном конце. Чтобы понять, что это роза, ему надо было ее понюхать.

Таким образом получилось, что человек всю жизнь жил с таким состоянием и до самого этого не замечал, потому что как-то и так выкручивался, другого ты как бы и не видел никогда. И за счет высокого интеллекта, образованности и прочего ему удалось это настолько компенсировать, что, видишь, до старости дотянул, и только тогда кто-то заволновался.

Да уж.

Еще один интересный пример, который именно неврологического свойства, а не психиатрического, который он в книжке описывал. Там была такая у него пациентка, которую он назвал Кристиной, молодая женщина, которая вообще никакого отношения к нему не имела. Она пришла, чтобы ей операцию на желчном пузыре сделали. Ее положили в ту же больницу. Почему-то за день до операции она словила какое-то лютое расстройство с потерей проприоцепции. Это суставно-мышечное чувство. За него отвечает тоже часть теменного мозга, за ощущение своего тела в пространстве.

То есть она как бы не то что не могла говорить — она даже не понимала, как заставить голосовые связки производить какие-то осмысленные звуки.

Вот так номер.

Чтобы взять что-то, ей надо было глазами смотреть на то, как она вот руку поднимает вот туда. То есть она как будто краном каким-то управляла, а не рукой своей. Мы с вами, если в темной комнате, сможем, не знаю, там почесать в затылке и попробовать нашарить на стенке выключатель. Она ничего бы не могла сделать даже в смысле почесывания в затылке.

Что можно было сделать? Как выяснилось, это не лечится. То есть само по себе не лечится, но можно, конечно, попробовать вести нормальную реабилитацию. За восемь лет реабилитации ее удалось надрессировать, в буквальном смысле, чтобы она могла…

Представьте себе, что вы, как акробат какой-то, можете вслепую скакать через кольца, кувыркаться и делать сальто-мортале, что-то такое. Или, допустим, вы можете вслепую работать на экскаваторе, выкопав яму там, где надо, не свалившись в нее. Вот примерно так у этой Кристины было в жизни. То есть она была вынуждена, вот как кукла фактически, как робот, ходить, говорить. Из-за чего получалось, что она картинно улыбается, говорит каким-то странным голосом, как будто какой-то инопланетянин внедрился и пытается имитировать.

Она отмечала, что как-то раз ее за спиной обсуждали и сказали, что это насквозь фальшивая кукла. Она хотела было зареветь, но спохватилась, что и этого тоже не помнит. Как это делается-то? Не сообразила.

Понятно.

Такие вот странные поражения были исследованы. Ну и, пожалуй, на этом остановимся на сегодня, потому что к XX веку были сделаны новые открытия. Например, были наконец открыты синапсы, через которые сообщаются друг с другом нейроны, но про это надо говорить уже отдельно.

А современная наука.

Да. А на сегодня все.