В этом выпуске мы рассказываем о путешествиях Миклухо-Маклая - обычаях папуасов и курении опиума, борьбе за права туземцев и против малярии, собирании черепов и духовых трубках, питании собачатиной и влиянии на мифы Новой Гвинеи.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 570-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин.

И Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, от тем бухгалтерских и связанных с учетом мы переходим к теме несколько более персоналистской и приключенческой. О ком же мы, Домнин, поговорим сегодня?

В детстве, да и сейчас тоже, благо жить я перебрался обратно сюда, я нередко проходил по улице Миклухо-Маклая. Улица большая, длинная, на ней много чего интересного стоит. Например, университет дружбы народов, а также биологический университет, университет биохимии. Большой «Ашан».

Да, «Ашан», да, есть такое. Много чего стоит, замечательная улица. И в детстве меня интересовало: что за странный какой-то Миклухо-Маклай? Это вообще что?

Да. Кто это?

Да. А это был Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Замечательный ученый, путешественник, антрополог и этнограф. Наверное, едва ли не первый из таких вот true-этнографов у нас в России. Чем-то на фотке на Дробышевского похож. Только Дробышевскому не говори.

Видимо, работа биологами и антропологами влияет. Как в «Вархаммере» всякие маги, в зависимости от того, какая у них школа мысли, приобретают характерный внешний вид, вот, видимо, и в науке иногда. Антропологи тоже приобретают характерный внешний вид.

Пионер изучения Новой Гвинеи. И фигура в тамошней народной мифологии в том числе.

Да, значит, сам Миклухо-Маклай утверждал, что происходит от стародубских казаков. Это в Брянской области сейчас стоял полк казачий, и там служил его прапрадед Степан Миклуха, лихой казак. Правда, в этой биографии там очень много всякой путаницы, включая про этих самых предков. Но достоверно известно, что предков, вплоть до, собственно, Николая Николаевича, звали просто Миклухами.

Почему он сам носит двойную фамилию? Первая версия могла быть, что у него мама была по фамилии Маклай и он взял двойную. На самом деле нет. Мама у него носила немецкую фамилию, при том что, вообще говоря, она была полька.

Ага.

Да, наполовину. И это имело, кстати, на него большое влияние. И тут есть ряд вариантов. Во-первых, для поляков и таких вот белорусов, из тех, что поблагородней, характерны двойные фамилии. Всякие Брешко-Брешковские. Советский военачальник Уборевич, он был вообще Уборевич-Уборевич. Просто он из-за того, что очень длинно, в армии не любят длиннющие фамилии, особенно в советской, поэтому он это подсократил. Всякие прочие товарищи — это польское влияние через маму.

С другой стороны, у них была какая-то там легенда, что якобы сама фамилия Миклуха происходит внезапно от шотландского наемника Майкла Маклая, который попал в будущее… Ну, действительно, шотландцев было много абсолютно в любой армии XVII века.

Наемников, да.

Кому-то жрать было нечего, кому-то на родине грозились повесить. Много чего было. Например, пехоту Густава Адольфа в Тридцатилетней войне кто водил в бой? Александр Лесли. По фамилии понятно кто. Там был до фига народу. У нас в России тоже всяких шотландцев как нерезаных собак. У нас вон Брюсова слобода в центре. И на ней шотландская церковь стоит до сих пор. Вся окрестная англиканская, пресвитерианская паства там тусуется.

И в принципе в этом нет ничего невероятного. И, типа, Маклай превратилась в Миклуху. Так что, видимо, Николай Николаевич, не хотевший называться такой странного вида фамилией, решил припомнить якобы изначальную и называться Маклаем. А потом, чтобы не путать людей, которые его знали под изначальной фамилией, он себя стал именовать Миклухо-Маклаем. Чтобы было, с одной стороны, и понятно, и более благозвучно. Как-то так.

Да, он был такой человек. Своеобразный. Трудноватый, скажем так.

Короче говоря, он в России у нас поучился в разных местах, включая университет. И там он был вольнослушателем. Это такой был способ проскочить без формальных требований по среднему образованию в гимназии. У него бывали всякие проблемы с властями, потому что студенты тогда бузили. Были 60-е годы, реформы Александра, аппетит приходит во время еды, поэтому студенты регулярно устраивали всякие там демонстрации слэш пьяные гулянки, за это их и гоняли. Так что Миклуха решил, что не подходит ему это.

Сам он, в принципе, утверждал, что там якобы выгнали. И тут трудно сказать, выгнали или нет. Формально вольнослушателя именно выгнать было нельзя, потому что он не студент. Но факт в том, что его репетитор, поляк Миклашевский, посоветовал ему отправляться в старейший университет в современной Германии — Гейдельбергский.

Да, и, соответственно, туда он и отправился, выправив себе паспорт. Типа того, что он там болеет в нашем климате, ему надо ехать куда-то там лечиться. Вот он, собственно, поехал туда и учился там. Изучал естественные науки, в итоге остановился на медицине и поучился сразу в нескольких университетах последовательно. Закончил он в итоге Йенский университет в Йене, потому что там на тот момент он считался самым передовым в смысле антропологии и дарвинизма, который только-только был наконец признан не бредом сивой кобылы.

Когда на Дарвина рисовали карикатуры, где он там мохнатый сидит с обезьяной и чего-то там ей втирает, видимо.

Обезьяна слушает внимательно.

Да. Или прочее другое, где Дарвин в облике гориллы и прочие дела. Факт в том, что он преисполнился уважением к Дарвину, к его последователям, и принял решение, что будет на них равняться. Дарвин, как известно, совершил замечательное путешествие на корабле «Бигль». И, возможно, поэтому Маклай решил тоже уподобиться ему.

Еще один интересный момент. Когда он учился, он пытался там в тогдашнем Тиндере встречаться с девицами.

А что тогда было за Тиндер?

Специальные газеты были, где писали, что там девица такая-то хочет познакомиться.

Свайпаешь вправо газету или как-то так.

И он с несколькими там общался. В итоге он даже с одной девушкой, которая была тяжело больна и умирала, имел что-то вроде отношений, и она поэтому завещала ему свой череп.

Нормально.

Нет, ты подожди, нормально. И он знаешь, что с ним сделал?

Чашку из него сделал?

Нет, зачем чашку? Настольную лампу.

Своеобразно, своеобразно.

Да, вы поняли, у нас все как обычно, серого черепа…

Да, полный «Вархаммер».

Угу. Научным руководителем Миклухо-Маклая был замечательный антрополог Эрнст Геккель. Про питекантропов, я думаю, все слышали.

Был такой, да.

Это он придумал слово.

Ого.

Да. Соответственно, у Геккеля он учился и стажировался в качестве помощника. Бесплатного, но зато очень серьезного ученого. Он с ним поездил по Средиземному морю и Атлантике, по островам там, по всяким, по Канарам. На Мадейре побывали, и они там изучали губок, рыб, мозг всякий их изучали и так далее.

Соответственно, по возвращении обратно Маклай уже почувствовал себя серьезным ученым и понял, что его решение не сдавать формальный экзамен по медицине, чтобы получить лицензию, было правильным. Врачом он быть не хотел. То есть лечить страждущих он не отказывался никогда, но именно заниматься медициной как профессией он не желал. Вместо этого продолжал работать с Геккелем, писал всякие статьи, которые содержали всякие смелые гипотезы. Они, правда, оказались ерундой в конечном итоге, но тогда этого, конечно, нельзя было знать. Тогда, я так думаю, это было модно, молодежно, все этим занимались.

Слушайте, если так посмотреть, то и теория самого Дарвина, сейчас современная теория эволюции — от нее что? Изменчивость видов, естественный отбор. Остальные постулаты Дарвина просто основывались на тогдашних представлениях, и сейчас они наивны. Он же не знал ни генетики за ее полным отсутствием, ни прочего такого. Он базировался на существовавшем тогда массиве знаний. Поэтому да, сейчас у нас массив гораздо больший, и мы поэтому то, что бесспорно, взяли, а остальное оставили.

И в своих странствиях под руководством Геккеля и коллег он наконец решил отправиться в самостоятельное путешествие, на сей раз в район Суэца, чтобы изучать там фауну Красного моря. Потому что она была тогда практически не изученной. А Суэцкий канал только что построили. Иначе в Красное море, чтобы добраться, надо было либо переть пешком через пустыню а-ля Моисей, либо объезжать через Индийский океан. Это очень далеко, чтобы заплыть в это самое изолированное узкое Красное море. А тут появился канал.

Плюс ко всему у Маклая было то соображение, что с появлением канала он опасался того, что из Средиземного моря в Красное поналезет всякая живность, и спешил посмотреть, чего там такое, пока не поналезло. Тут он тоже малость промахнулся. Это из Красного моря поналезла живность в Средиземное, а не наоборот. Для средиземной живности в Красном море жарковато. Но ввиду того, что восток Средиземного моря, ввиду происходящего изменения климата, теплее, туда как раз лезет всякое красноморское, доселе эндемичное для него и Индийского океана. Даже до Черного моря отдельные добираются.

В этой экспедиции он впервые подцепил малярию, которая потом его всю жизнь мучила и осложняла ему дальнейшее существование. Потому что тогда про хинин уже, в принципе, было известно, что он помогает. Но что вызывает малярию, как, чего, почему, как ее вывести полностью — это все было малоизвестно. Поэтому он так и представлял собой ходячий резервуар заразы этой. Хорошо, у тебя она передается только через укусы комаров-анофелесов, а не, допустим, воздушно-капельным путем. Наверное, все вымерли уже.

Короче говоря, в этой экспедиции сложился также его характер. Он очень любил заниматься наблюдениями в одиночку и преодолевать очень тяжелые условия: жара, духота, песчаные бури, малярия и прочие дела. Вот это, собственно, стало его стилем в дальнейшем.

Вернувшись в Россию, он обнаружил, что у его семьи наконец появилось какое-то бабло. Дело в том, что его матушка, Беккер-Миклуха, имела акции корпорации «Самолет».

Самолет?

Да. Знаешь, что она делала, эта корпорация?

Делала самолеты?

Нет, она делала пароходы. Просто слово «самолет» появилось раньше, чем, собственно, самолеты, и так называли быстроходные пароходы.

Пароходы?

Да. Почему-то.

Интересно.

А вот и они в итоге поперли, пароходы эти, и пошли кое-какие деньги. Собственно, на эти деньги в следующие годы Маклай занимался своей работой. И он познакомился с виднейшими российскими учеными, привез им свои всякие работы и коллекции образцов, которые он понабрал, пока там был на морях, на всяких островах. И стал писать ряд работ, для завершения которых отправился обратно в Йенский университет.

Кстати, в этом самом университете он пронюхал, что неподалеку околачивается Тургенев с Полиной Виардо, и подружился с ним. Ездил к нему периодически тусоваться с великим писателем. Побывал и в Лондоне, и сумел познакомиться со знаменитым Томасом Гексли, который вообще-то Хаксли. Знаменит он двумя вещами. Во-первых, тем, что он дедушка Олдоса Хаксли, который «Дивный новый мир». А во-вторых, погоняло у него было дарвиновский бульдог, потому что он был одним из первых и наиболее верных последователей Дарвина, который очень хорошо его дополнял.

Мы как-нибудь про Дарвина и вообще теорию эволюции поговорим отдельно, но тут я скажу только то, что Дарвин сам был человек достаточно мягкий и кабинетный. И шквал критики и обвинений в идиотизме, богохульстве и черт-те чем его мог запросто сломать. Но при нем был Гексли, такой мордастый, с мохнатыми бакенбардами мужик, который как раз за словом в карман не лез, всех посылал в том же направлении и защищал Дарвина. Так что он был тоже рад видеть Маклая как уже известного биолога, классификатора, теоретика и так далее.

И, наконец, добравшись до дому и сделав все свои дела в Европе, он решил отправиться в совсем южные края, на Новую Гвинею. Сейчас вот, если бы я хотел попасть на Новую Гвинею, что бы я сделал?

Сел на самолет и поехал бы.

Сел на самолет и прилетел бы прямо туда, в столицу Папуа — Новой Гвинеи. Дальше я был бы волен взять машину и уехать туда. Тогда ни хрена нельзя было ни на чем доехать, потому что восточная Новая Гвинея была совершенно не колонизированной и даже плохо известной вообще. Ее карты были относительно приблизительные, и было толком неизвестно, кто там сидит, чего он делает, чего ему надо и так далее.

А тут как раз в Юго-Восточную Азию отправлялся у нас корабль, паровой корвет. Такой, знаете, парусно-паровой, характерный для второй половины XIX века корабль. Вот помните, как в книжке про капитана Немо был такой фрегат «Авраам Линкольн», на котором предполагалось ловить морское чудовище? Вот такой примерно. Этот корабль должен был отправляться в Голландскую Ост-Индию, что было близко, но все-таки недостаточно близко.

Опять же, если бы я сейчас оказался в Джакарте, куда отправлялся корабль первоначально, то я бы опять же сел на самолет и полетел спокойно. А тогда вариант был один: это найти какой-то корабль за какие-то деньги, который поплывет неизвестно куда, где-то тебя высадит. Это все не вариант. Так что ему пришлось развить бурную деятельность. Он много обивал пороги, собирал деньги, с мамы чего-то пытался выколотить. Мама ему сказала, что денег нет, но вы держитесь.

И в итоге он дошел до великой княгини Елены Павловны, которая вообще врожденная Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская. Фредерике Шарлотте Марии, видимо, не было скучно сидеть. Она занималась тем, что финансировала всякие экспедиции, искусства, занятия наукой, всякие хорошие с точки зрения дела. И она накапала на мозги адмиралтейству, чтобы корабль завез Маклая по назначению, а не просто его высадил в Индонезии.

В Русском географическом обществе, где Маклай в 1870 году выступил со своей программой, многие вообще считали, что это дурость. Потому что общество-то русское, а не просто географическое. Нахрена нам эта какая-то там Новая Гвинея? Где она вообще? И где мы? Исследовать русскому географу надо что? Россию, очевидно.

Да, всякие там Тянь-Шань ехать и Маньчжурию присматривать, где еще плохо лежит, на север, за Полярный круг. Острова там всякие искать, Дальний Восток обшаривать и вообще заниматься чем-то полезным. А не Новая Гвинея какая-то. Но благодаря протекции и уважению, которое Маклай уже имел, ему все-таки удалось все организовать и отправиться. Под благословение семейства Романовых.

Они пошли по Атлантике, заехали в Бразилию, где Миклухо-Маклай осматривал негров и фотографировал их — анфас, профиль, чтобы, так сказать, изучать. Побывали в Южной Америке, где индейцы еще тогда жили. И добрались в том числе до острова Пасхи. Посмотрели там на всякое. И в итоге он там тоже понабрал всяких артефактов, табличек каких-то там резных с письменами. До сих пор не расшифрованы.

Побывали на Самоа, где он изучал сексуальные обычаи местного населения. И завербовал там по дороге себе двух слуг, чтобы они там ему варили чай и все такое прочее. И строили дом, пока он занимается научной работой. Швед Ольсен — в текстах Маклая он записан Ольсон — и какого-то парнишку-островитянина с Ниуэ, полинезийца, которого он называл просто Бой. Так сказать, мальчик. Типа нигер.

Короче говоря, в компании с этими слугами они добрались до северо-востока Новой Гвинеи и там сумели высадить Маклая. Папуасы сразу объявились к кораблю, принесли там всякие подарки, включая двух связанных по всем лапам поросят, которые трещали дурными голосами. Их он оставил корабельной команде. А сам, сгрузив всякие припасы… У него был рис, были бобы. Ему надавали в том числе консервов, которые он за плавание успел абсолютно возненавидеть. И поэтому старался их не есть, все скармливал своим слугам или угощал ими папуасов.

Также взял много всяких подарков типа полосок красной материи, табаку и всякого такого. Зеркалец, топоров железных и всякого такого. И познакомился с папуасом, у которого и до сих пор потомки живут и считаются очень уважаемыми людьми на Новой Гвинее за то, что их предок дружил с Маклаем. Это был бородатый такой здоровый дядя, судя по позднейшим изысканиям, бывший чем-то вроде шамана такого, общительный. Его Маклай называл Туй, и через него он установил контакт с остальными.

Корабль тем временем ушел, дав салют. Правда, папуасы от этого перепугались, в поле все попадали на землю, потом ощупывали, не убило ли кого насмерть. И он стал жить в небольшой бухте, где выстроил при помощи слуг такой домик с верандой из листьев, стволов деревьев и всякого такого.

Вокруг было несколько деревень: Бонгу, Гаренду, Били-Били на одноименном островке небольшом. И, кроме того, установили, кстати, при помощи моряков, минное поле.

Прям минное поле?

Просто закопали несколько зарядов взрывчатки, которые можно было детонировать при необходимости, чтобы отпугивать пришедших за тобой людоедов.

Класс.

Да, но это не понадобилось. У него, кроме того, было довольно много оружия: двустволка, револьверы, ружье револьверное. Они тогда еще были распространены. Так что он чувствовал себя вполне себе.

Общался дальше с этим самым Туем, который приводил и других туземцев, которые, правда, всегда приближались очень осторожно и так побаивались Маклая. Маклай стал учиться говорить с ними. Единственное, что оказалось, что это не так-то просто. То есть он, например, вспоминал:

«Дни проходят, а мое изучение туземного языка продвигается очень туго вперед. Самые употребительные слова остаются неизвестными. Я не могу придумать, как бы узнать их. Я даже не знаю, как по-папуасски такие слова: “да”, “нет”, “дурно”, “хочу”, “холодно”, “отец”, “мать”. Просто смешно, но что я не могу добиться и узнать, это остается фактом. Начинаешь спрашивать и объяснять — не понимают или не хотят понять. Все, на что нельзя указать пальцем, остается неизвестным, если только не узнаешь случайно то или другое слово. Между другими словами, узнанными от Туя, который пришел отдохнуть в Гарагаси, возвращаясь оттуда, я узнал совершенно случайно название звезды — Нири. Оригинально то, что папуасы называют Солнце не просто Синг, а Синг-Нири, Луну — Карам-Нири, то есть звезда Солнца, звезда Луны».

Он показывал им зеркала и давал им всякие инструменты. Жалел, что они там пребывали в неолите еще. И они обнаружили, что битым стеклом удобно бриться. И стали делать себе всякие затейливо выбритые бороды и усы. И это показалось им гораздо лучше, чем пользоваться кусочками обломанных раковин для того, чтобы бриться.

Он установил, что у них в ходу всякие сложные прически, которые взбивают на голове в копну, чтобы они не были прижатыми, как обычно, к голове, и украшают всякими там перьями и ветками. Изучал их быт.

«У папуасов нет обычая здороваться или прощаться между близкими соседями. Они делают это только в экстренных случаях. Туй, бывавший в Гарагаси чаще других туземцев, приходит и уходит, не говоря ни слова и не делая никакого жеста. Я не ошибся. Две партии туземцев, человек около двадцати, приходили ко мне. Так как я желал от них отделаться поскорее, то промолчал почти все время, не переставая наблюдать за моими гостями, расположившимися вокруг моего кресла. Я не открыл пока у папуасов какой-нибудь любимой позы. Они часто меняют свое положение. То сидят на корточках, то, опускаясь на колени, сидят на своих икрах, то, почти не изменяя этого положения, раздвигают ноги так, что их ступни приходят по обеим сторонам ягодиц».

Ольсен принес свою гармонику и стал играть. «При первых звуках папуасы вскочили все разом и отодвинулись назад. Через некоторое время некоторые из них стали нерешительно подходить. Музыка, раздиравшая мне уши, очень понравилась гостям. Они выражали свое изумление и одобрение легким свистом и покачиванием из стороны в сторону. Чтобы отделаться от гостей, я раздал каждому по полоске красной материи, которую они повязали себе на голову».

«Вот скоро шесть недель, как я познакомился с папуасами. Они еще не видели у меня никакого оружия. Дома оно, разумеется, есть, но даже уходя в лес, я редко беру с собой револьвер. Отправляясь же в туземные деревни, не беру его положительно никогда. Эта безоружность кажется туземцам весьма странной. Они уже не раз старались узнать, не имею ли я в доме копья, лука или стрелы. Предлагали даже взять у них.

Пришло еще несколько жителей Бонгу. Среди них находился человек низкого роста с диким и робким выражением лица. Так как он не решался подойти ко мне, то я сам подошел к нему. Он хотел было бежать, но был остановлен другими. Посмотрев на меня, он долго смеялся, затем стал прыгать, стоя на месте. Очевидно, вид первого белого человека привел его в такое странное состояние. Люди из Бонгу постарались объяснить мне, что этот человек пришел из очень далекой деревни, лежащей в горах и называемой Марагум. Он явился с целью посмотреть на меня и мой дом».

Класс.

Да. Он стал ходить в том числе сам в гости к ним, потому что выменивал у них всякую еду. Всякие растения типа ямса, которые они ели, и кокосы, и тому подобное.

«По обыкновению предупредил о своем приближении громким свистом, чтобы дать женщинам время попрятаться. На меня эта деревня всегда производит приятное впечатление, так в ней все чисто, зелено, уютно, людей немного, и они не кричат и не производят разных шумных демонстраций при моем появлении, как прежде».

Женщины и дети от него прятались постоянно. Считали, что он может их там похитить или съесть. Он, например, просил дать ему посмотреть папуасенка, которого принесли, но они забеспокоились, что-то ему сказали. Он тут же кинулся бежать со всех ног. Видимо, решили, что он его съест.

Сейчас, говорит, сейчас тебя дяденька заберет. Вот этот вот. Белый вот, непонятный, приехавший, полудух какой-то.

Мальчишка этот, которого они завербовали, сильно захворал. Они вообще там все заболели малярией хором. И большую часть времени Маклай вообще жалел, что потащил с собой эту прислугу, потому что прислугой пришлось работать ему, помимо научной работы. Мало того что самого себя обслуживает, так еще и лежащих больных помощников. Швед Ольсен оказался, во-первых, большим любителем бездельничать, прикидываться больным и слабым. Во-вторых, большим говоруном, чего Маклай не любил. Он любил в тишине работать и в обществе не нуждался. А этому шведу, видимо, наоборот, было скучно. Он в итоге начал разговаривать сам с собой, чем Маклая просто бесил.

Бой помер, несмотря на то что Маклай пытался чем-то там его лечить. На чем он помер, было непонятно. То, что он был болен и помирает, на папуасов произвело плохое впечатление. И Туй говорил, что, значит, как помрут слуги, придут люди из Бонгу и Гумбу, придут и убьют Маклая. Показывал пальцами, как мне проколют копьем шею, грудь и живот, и печально приговаривал: «О, Маклай, о, Маклай».

Добрые, в общем, там люди живут.

Факт того, что Бой этот действительно помер, они его ночью по-тихому утопили в море, труп, чтобы не оставлять его так. Потому что там остров-то коралловый. И начнешь копать, а там уже все, основание. Сверху только песочек. И придут собаки туземные, его раскопают и съедят. Они решили его просто утопить, нагрузив камнями, как это делается, в море.

Оказалось, что в буквально соседних деревнях какие-то совершенно невзаимопонятные диалекты.

Вот так да.

Что было подтверждено в дальнейшем изучении. Он стал изучать, как они вообще в быту обходятся. У них, например, были столовые приборы типа ножиков и ложек, костяных или из бамбука. Всякие костяные шила, иглы, инструменты для всякого выскребывания и вычерпывания. И в том числе специальные такие вроде спиц у нас, которыми плести всякое украшение.

«Странно, что они не плетут циновок. Не знаю, чему последует это обстоятельство: отсутствию ли надобности в циновках или недостатку терпения. Корзины, сплетенные из кокосовых листьев, чрезвычайно схожи с полинезийскими. Туземцы их очень берегут. Правда, при примитивных инструментах из камней и костей каждая работа не очень легка. Все украшения приходится делать камнем, обточенным в виде топора, костями, также обточенными осколками раковин или кремнем. И можно только удивляться, как с помощью таких первобытных инструментов они строят порядочные хижины и пироги, нередко лишенные, а иногда и снабженные довольно красивым орнаментом.

Привезенная посуда мало-помалу исчезает, бьется, почему приходится заменять ее туземной — небольшими табирами вместо блюда, половинками скорлуп кокосовых орехов, служащих мне тарелками».

Да, пришлось привыкать.

«Хижины папуасов почти целиком состоят из крыши, имеют очень низкие стены и небольшие двери». Ну вот как у вас полуземлянки, только это не полуземлянки. За ними нет окон. Они темные внутри. И единственная мебель их состоит из нар.

«Кроме этих жилых частных хижин, в которых живут отдельные семьи, в деревнях встречаются еще другие постройки для общественных целей. Эти последние представляют большие сараеобразные здания, гораздо больше и выше остальных. Они обыкновенно не имеют передней и задней стены, а иногда и боковых, и состоят тогда из одной только высокой крыши, лежащей на столбах и доходящей почти до земли. Под этой крышей по одной стороне устроены нары для сиденья или спанья. Здесь хранится посуда, размещенная разным образом под крышей, для общественных праздников. Таких общественных домов, нечто вроде клубов, было в Бонгу пять или шесть, по одному почти на каждой площадке».

Он описывает, что деревни были устроены такими квартальчиками: расчищенные площадки, связанные тропинками. На каждый квартальчик.

Он как-то раз решил подшутить над ними, показав им огнеопасность спирта. Налил спирту на блюдечко и зажег его.

«Туземцы полуоткрыли рот и, со свистом втянув воздух, подняли брови и отступили шага на два. Я брызнул тогда горящий спирт из блюдечка, который положил гореть, на лестницу и на землю. Туземцы отскочили, боясь, что на них брызну огнем, и, казалось, были так поражены, что убрались немедленно. Но минут через десять они показались снова, на этот раз уже целой толпой. Гости оставались больше двух часов. Пришедшие знали о той горящей воде, и всем хотелось видеть ее. Когда я исполнил эту просьбу, эффект был неописуемый. Большинство бросилось бежать, прося меня не зажечь море».

Да. Лисички взяли спички.

Да, море синее зажгли.

К морю синему пошли, море синее зажгли.

Еще он лечил их от всяких ранений и промывал их карболовой водой в качестве антисептика. Делал всякие припарки, вскрывал гнойники, за счет чего приобрел славу волшебного целителя там какого-то.

«Я особенно тщательно обмыл и перевязал раны на ноге ребенка лет пяти, который был принесен отцом. Последний так расчувствовался, что, желая показать мне свою благодарность, снял с шеи ожерелье из раковин и хотел непременно надеть его на меня».

Они там ели свиней, которых много было всяких в полудиком состоянии у них, и собак в таком же состоянии, которых тоже ели.

«Я передал свинину Ольсену, а сам приберег собачье мясо, оставив ему половину. Оно оказалось очень темным, волокнистым, но съедобным. Но новогвинейская собака, вероятно, не так вкусна, как полинезийская, о чем свидетельствует Кук, находивший собачье мясо лучше свинины».

Потом, правда, мясо самого Кука нашли лучше свинины.

Пишет он о том, как трудно было выучиться языку. Даже когда ты тыкаешь пальцем в предмет и говоришь, и тебе повторяют вроде то же самое, но часто оказывается, что ты что-то не то понял совершенно, и они думают, что это на твоем языке оно так звучит, и пытаются выучить, думая, что это ты так говоришь. Кое-как удалось выяснить некоторые абстрактные слова. Например, плохо — борле, а хорошее — ауе. И да, поэтому он стал пользоваться как раз этими словами, чтобы объяснять, одобряет он или не одобряет то, что происходит.

Его водили на разные массовые мероприятия, типа пиров. Он очень хотел посмотреть на обряд инициации с обрезанием, которое проводят мальчикам, с чего они считаются взрослыми и могут пировать тоже. Но конкретно на это посмотреть так и не дали. Опасались чего-то, видимо.

Он заметил, как они возделывают землю. У них плантации, на которых они сажают всякое. Плюс кокосовые пальмы, из которых можно всякое собирать, оно само растет. Также он занимался антропологией.

«Сегодня был счастливый день для меня. Добыл шесть хорошо сохранившихся цельных черепов папуасов. И вот каким образом».

Сразу говорю: нет, он не убил их и не отрубил головы. Он узнал случайно, что в Гумбу много черепов, и направился туда.

«Послышались голоса, что черепов больше нет, что русские забрали все».

Это матросы с «Москвы» приезжали. Им тоже интересно.

«Я остался при своем, настаивая, что они имеются, и показал еще раз на кусок табаку, три больших гвоздя и длинную полоску красного ситца. Это была назначенная мною плата за каждый череп. Скоро принесли один череп, потом показали два других и еще три. Очень жалею, что ни к одному черепу не была дана мне нижняя челюсть, которую туземцы здесь хранят у себя, и они легко с ней не расстаются, а она служит им памятью по умершим».

Вот так. Куда делся остальной умерший, я предлагаю даже не спрашивать.

Ему пришлось также спасти этого самого Туя, его друга, от гибели.

Да.

«Я был занят около шлюпки, когда пришел в Бонгу один из жителей Гаренду и объявил, что послан позвать меня Туем, на которого обрушилось дерево. Туй его рубил, и при падении сильно ранило Туя в голову. Теперь он лежит и умирает».

И он, соответственно, принес там всякие ножницы хирургические, выстричь волосы вокруг запекшейся раны, все там промыть, забинтовать. Потом этот Туй пять раз, наверное, чуть не убился нахрен из-за того, что игнорировал абсолютно все советы Маклая о том, что с такой раной лежать в теньке и ничего не делать, пока не заживет. А он продолжал шляться по жаре, налетали мухи, заводились черви, игнорил. Делал все возможное, чтобы помереть.

Низкая, увы, культура здравоохранения была.

Да уж.

Да, но тем не менее Туй выжил. Он делал ему всякие припарки, за что Туй был очень благодарен, дарил ему всякую вареную рыбу, печеные бананы и прочее хорошее.

И через некоторое время папуасы, к которым он по-прежнему ходил, предупредительно свистя, чтобы женщины попрятались, начали говорить, что это неправильно. Значит, что на ангели, то есть бабы, разбежались, но это плохо. Потому что это же Маклай, а он тамо-бил. То есть человек хороший. И тогда стали понемногу выходить женщины. Первая была жена этого самого Туя. И другие тоже пришли. И стали дарить ему всякие лакомства традиционные, типа сахарного тростника. И больше его в той деревне не боялись.

В другой раз, правда, его водили в другую деревню, и там решили подшутить над какой-то женщиной. Заслонили Маклая своими плечами, и ее вызвали с огорода. Она выходит, они расступаются, а там Маклай.

Ее чуть удар не хватил.

Вот шутники. Издеваются.

Но они не стали ей говорить, что он очень хороший и вообще пришел к ним делать им всякое добро.

Также Маклай пишет: «Для дикарей женщины более необходимы, чем в нашем цивилизованном мире. У диких женщины более работают для мужчин, а у нас наоборот. С этим обстоятельством связано отсутствие незамужних женщин между дикими и значительное число старых дев у нас. Здесь каждая девушка знает, что будет иметь мужа».

Все, я уезжаю к папуасам жить.

Класс.

«Я уже говорил, что плантации папуасов очень хорошо обработаны и что круглые высокие клумбы состоят из тщательно измельченной земли». Это для дренажа, очевидно. «Все это делается весьма просто, с большим трудом, с помощью двух самых примитивных орудий: простого заостренного кола более двух метров в длину» — палка-копалка, очевидно — «и узкой лопаты в один метр длины. Двое, трое или более мужчин становятся в ряд и вместе разом втыкают свои колья, по возможности, глубже в землю. Потом тоже разом поднимают продолговатую глыбу земли, затем идут далее и выворачивают целые ряды таких глыб. Несколько человек также при помощи кольев разбивают эти глыбы на более мелкие».

То есть примерно как у нас, только с примитивным инструментом. Мы для этого используем тяпки и грабли, а у них вот палки-копалки. Должен сказать, что палка-копалка вовсе не обязательно признак именно такой примитивной культуры. Индейцы майя вплоть до прибытия европейцев ничего другого не использовали.

Интересно.

При всех своих познаниях в математике и прочем. Условия такие.

Да.

Значит, его водили по деревням и расхваливали там Маклая. Говорили, что он исцелил Туя, у него много всякого странного и волшебного в доме, и он столько всякого умеет, что страшно даже сказать. К Маклаю уже прибегали, чтобы привлечь на свою сторону в племенных конфликтах. Правда, конфликты эти, пока Маклай там присутствовал, выглядели в основном как в каких-то комедиях.

Люди из Марагума, которыми его все пугали, якобы должны были напасть на деревню. И поэтому Маклай вооружился: там два револьвера, ружье и все остальное. Но оказалось, что вся эта тревога была пустяком.

«Женщины Бонгу, выйдя на работу далеко в поле, заметили на холмах несколько незнакомых вооруженных людей. Им показалось, что эти люди стараются окружить их. И некоторым из женщин почудилось, что вооруженные люди направляются в их сторону. Они с криком бросились бежать. Те, которые были впереди, услыхали шаги бегущих за собой и думали, что за ними гонятся, стали еще больше кричать и направились к плантации, где работало несколько мужчин. Последние, увидев скоро, что все это была ложная тревога, стали бить своих жен, чтобы заставить их замолчать, но достигли, однако же, противного. Жены и дочери подняли такой гвалт, что вдалеке проходившие люди Гумбу не могли более сомневаться, что люди Марагума бьют и убивают жителей Гаренду».

Оказалось, что никакого нападения просто не было.

Туземцы сами что-то…

Сами себя перепугали.

Да.

Бывал он на пирах тех самых.

«Буам, сагу, приготовленный из саговой пальмы с наскобленным кокосовым орехом. Это действительно было очень вкусно. Затем меня угостили хорошо сваренным айяном, но это как ямс, который надо было есть сегодня с так называемым орланом. Но кислый соус имел такой острый запах, что я отказался от него».

Скатертью служили банановые листья, посудой, то есть тарелками, — табиры, скорлупа кокосовых орехов, вилками — обточенные бамбуковые палочки и заостренные кости. А многие пускали в ход свои гребни для волос.

На папуасском языке вилка и гребень — синонимы.

Ага.

Да. И пока мужчины пировали в лесу, женщины-еке расположились в деревне и чистили айян. Туземцы резали мясо бамбуковыми ножами и своими костяными донганами, а затем очень искусно рвали его руками.

«Айян вернулся на площадку, где готовился наш обед. Несколько стариков принялись за приготовление кеу». Это такой местный наркотик, кава-кава также известен.

Знакомое название кава-кава.

Да, это в Океании много где употребляют. Бетель, кстати, тоже ему предлагали, но он отказался, потому что не раз пробовал и переборщил с известкой, и заработал химический ожог языка.

Ой, какой кошмар.

Это ж надо по уму делать, а не так. Сначала гасить известь надо этим самым орехом и все такое.

«Несколько раз в продолжение дня я замечал, что туземцы, обращаясь ко мне, называют меня Туя, а Туя — Маклай. На мое замечание, что я Маклай, а не Туя, один из туземцев объяснил мне, что я так заботился о Туе во время болезни, что я исцелил его и что поэтому Туй готов решительно все делать для меня. Мы теперь такие друзья, что Туй называется Маклай, а Маклай — Туй. Значит, и здесь, на Новой Гвинее, существует обычай обмена именами, как и в Полинезии».

Это вообще значительный культурный обмен между даже весьма далеко отстоящими друг от друга землями с востока Океании и с ее запада, так что ничего удивительного, собственно.

«Возвращаясь в деревню, я был остановлен в одной хижине. Хозяин пожелал поднести мне подарок и, схватив какую-то несчастную собаку за задние лапы, ударил ее с размаху головой о дерево и, размозжив ей таким образом череп, положил ее к моим ногам».

Кошмар.

«Он это сделал так скоро, что не успел его остановить. Понятно, что это был подарок, и, не желая обидеть дарящего, я принял подарок, но попросил, чтобы хозяин сам приготовил, сварил или изжарил собаку. Когда мне подали целый табир с кусками вареного собачьего мяса, я раздал обступившим меня туземцам по кусочку, оставив большую порцию Каину, небольшую Ольсену и маленькую себе».

«Перед закатом стало темнеть, все население было налицо. Было также много детей, многим из которых родители хотели дать имя Маклай, на что, однако же, я не согласился.

Становлюсь немного папуасом. Сегодня утром, например, почувствовал голод во время прогулки и, увидев большого краба, поймал его и съел сырого».

Короче, Маклай весьма пришелся ко двору у папуасов. Как видите, заработал у них огромный авторитет. Они считали его какого-то святого благодетеля совершенного. Поэтому, когда за ним пришел наш корабль «Изумруд», который вообще-то пришел, чтобы забрать его кости, если найдут… В России считали, что Маклай давно уже съеден или еще что-то.

Склеил ласты.

Да, ласты склеил тоже от какой-нибудь там лихорадки, от которой кровь хлещет из ушей. Мало ли чего там будет. Людоеды его съели или какие-нибудь там тигры заели. Но оказалось, что никто его не заел, хотя он, конечно, был слабоват от бесконечной малярии. Так что, когда он уплывал, он сказал, что вернется, и папуасы все собрались, плакали и кричали: «Маклай, Маклай».

Национальный герой Маклай.

Национальный герой, натурально. То есть до сих пор в ряде языков папуасов знаешь, как корова будет?

Как?

Бик Маклай.

Бик Маклай?

Ну, типа, бык Маклая.

Ага. Класс.

Да, значит, и он стал просто легендарной личностью у них. То есть, например, он у них такой культурный герой, типа Прометея. И они вообще его многие полагали за так называемого великого прадеда. Это их мифический прародитель, который просто в виде духа. Поэтому он так странно выглядит.

Понятно.

И рассказывали еще в начале XX века:

«Наши предки раньше не работали на плантациях. Они выменивали пищу у людей Сиар и Гарагер за горшки. Теперь мы сами работаем. Но раньше наши предки не работали, они жили гончарством. Тогда пришел Маклай и дал им железо. Теперь мы работаем с помощью ножей и топоров. Маклай говорил: “О, люди Били-Били, идите с моими ножами, с моими топорами, которые я вам дал, на плантации, обрабатывайте поля, работайте, ешьте. Ваши каменные топоры не острые, они тупые. Бросьте их в лес, они плохие, они тупые, не годятся”. Так говорил Маклай».

В общем, вы поняли. Прометей Маклай. Такой божественный вождь, который улетел, но обещал вернуться. В итоге постепенно, к современности, это превратилось в нечто типа такой обобщенной легенды о вводе папуасов в большой мир. И они полагают, что Маклай и Туй — это вот такие основатели современной папуасской культуры, уже такой цивилизованной относительно местами. И до сих пор почитают клан этого самого Туя. И даже в ряде этих самых племен толкуют что-то про Россию, и что мы с ними чуть ли не братья и друзья. Хотя никакого понятия они, конечно, не имеют о России. Где она вообще? Но раз Маклай был из России, а Маклай — хороший и добрый человек, который лечил, показывал всякие чудеса и всем дарил красивые красные ткани и вообще табак, значит, и в России тоже все хорошие и всем дарят красивые ткани. И даже там какие-то ходят разговоры, что из России недурно бы получить еще чего-нибудь хорошенького в виде гуманитарной помощи, например.

Короче говоря, отчалив со своего первого посещения Новой Гвинеи, он там еще два раза был. Правда, уже гораздо менее интересно, с моей точки зрения. С другой стороны, может, это просто потому, что его записки о следующих посещениях какие-то получились не такие отчетные. Там то ли часть была потеряна и восстанавливалась вкратце по памяти, или еще чего. Я просто базируюсь на его собрании сочинений, которые я прочитал. Поэтому мы подробно останавливаемся только на первом посещении. Про следующее — так.

Значит, с Новой Гвинеи он попал в Гонконг.

Ух ты!

Побывал в Кантоне. И решил, что раз уже он в Кантоне, то нужно пыхнуть. И отправился в китайский клуб. И выкурил за три часа 27 трубок. То есть это около 7 граммов опиума.

Кошмар.

Да, и потом два дня лежал в отходняках. Но написал статью «Опыт курения опиума. Физиологическая заметка».

Вред пыхания.

Да, видимо. Не делайте, как я.

Да, не делайте так. Опиум — это очень плохая вещь.

Да. После чего они отправились на запад, и он посетил Малайзию современную, где тоже повидал всякого разного, о чем оставил подробные записки.

«Все хижины, если можно называть так эти постройки, состояли из пола из грубых кривых стволов и крыши, и стен не было. Некоторые были больше, но почти все на один лад. Посещение было достаточно для мужа, жены и двух детей».

Он нарисовал, выглядят действительно как такие домики на сваях. Высоких, кстати, сваях. Таких высоких, что, чтобы забираться, там лестница приставная.

Да.

И, соответственно, стен почти нет, только одна крыша.

«Дети постоянно удивляли меня, лазали по этим лестницам, бегали по дырявому полу, барахтались у самого края и не падали. Дети и собаки очень долго не могли привыкнуть к моему виду. Дети издали разглядывали меня, хмурились и начинали плакать».

Видимо, решили, что дядя наконец пришел и заберет их. Их неоднократно пугали.

«У оранг-райет интересное оружие — сумпитан, или, на их языке, балахан».

Он просто отправился не к цивилизованным малайцам, а к всяким, которые живут в диком виде. Потому что цивилизованные-то ему зачем, а дикие как раз его интересовали.

«Балахан представляет трубкообразную палку метра два длины, которая состоит из двух половин, связанных и обмотанных ротангом, и которая обмазана гутой». Я, честно, сейчас уже не вспомню, что за гута.

Гута?

Не знаю.

«Стрелы сантиметров в двадцать, очень тонкие. Нижний конец их снабжен родом пробки — сердцевиной какого-то дерева». Это для обтюрации. «Этот толстый наконечник приблизительно обрезается ножом, еще полируется с помощью сухого шероховатого листа вместо наждачки, причем оконечность стрелы держат между вдвое сложенным листом. Стрелу же быстро катают, положив ее на ляжку ладонью. Надо, чтобы наконечник плотно входил в канал сумпитана. Вложив стрелу в сумпитан, берут его обеими руками, широкий конец подносят к губам, затем, медленно поднимая другой конец и направив на цель, быстро выдувают стрелу. Она долетает до цели, отдаленной даже более чем на пятьдесят шагов. Может достигнуть даже восьмидесяти шагов. Но ветер при легкости стрелы мешает точности. Шагов на двадцать — двадцать пять туземцы всегда почти попадают в небольшую цель. Попробовав первый раз, я два раза попал около самой цели, а в третий попал даже в нее. Это доказывает, что не особенно трудно достигнуть при упражнении большого искусства, которое, действительно, говорят, достигают оранг-райет».

Оранг — это люди, по-местному. Помните эту байку про «Оранг Медан»? Корабль-призрак. Человек из Медана.

А что за байка, напомни?

Якобы корабль передал, что мы все умираем, и с тех пор никто не знает. Такого корабля никогда не было. Это сказка.

«Туземцы с видимым удовольствием вынесли почти все свои сумпитаны и стали наперерыв показывать свое искусство, когда я им сказал, что желаю посмотреть на эту процедуру. Женщины смехом при неудаче и похвалами в противном случае доказывали свое участие».

«Что делает эту небольшую стрелу опасной не только для человека, но и для тигра — это ипо, или ипо-упас, или ратиум, в который окунается конечность обыкновенно из твердого дерева и которая остается в ране. Меня уверяли здесь, что люди не доживают до вечера, будучи ранены, так же, как и тигры. Яд может быть в безопасности съеден. Этот яд приготовляется из толченой коры дерева, водяной настойки, которую пьют до сгущения, затем прибавляют все, что полагается ядовитым: соки разных плодов, даже зубы змеи. Так что яд имеет разное действие и не может считаться единственно растительным».

Да, вот такие вот интересные он сделал наблюдения. Помните в книжке у сэра Артура Конан Дойла, где про «Знак четырех», там был какой-то туземец тоже из Юго-Восточной Азии, из Индийского океана, который плевался через трубку отравленными колючками. Это как раз тогда их изучали англичане в своих колониях в Малайзии. И вот, видимо, оттуда сэр Артур и услыхал про всю эту плевательную отравленную хрень.

Дальше он решил отправиться обратно на Новую Гвинею. Там все время что-то мешало: то денег не хватало, то ему попались какие-то пираты, захватывавшие туземцев в рабство, и Маклай чуть ли не лично одного из пиратских головорезов ухватил за шиворот и сдал его в тюрьму. То он увлекся изучением того, как смешиваются в Юго-Восточной Азии расы, и сделал очень важное наблюдение о том, что от межрасовых браков метисовое потомство является не то что здоровым, а даже скорее более здоровым, чем родители. Потому что не будем забывать, это вторая половина XIX века. Все на все лады толковали, что от смешения рас будут неполноценные уроды. Достаточно Лавкрафта почитать — чистота расы и прочее. А Маклай доказывал, что все это ерунда. И как раз чистота расы — это верный способ выродиться в уродов. Самый разумный способ — это как раз смешение разных типов по понятным причинам, потому что генетического груза меньше.

Дальше у Маклая начали появляться идеи, что раз тут все так плохо, то Новую Гвинею надо защищать от притязаний белых и истребления, как в других местах. И нужно принять Новую Гвинею, ну или хотя бы берег Маклая на северо-востоке, под протекторат Российской империи. И он даже писал, что не как русский, а как тамо-боро-боро, то есть типа большой вождь папуасов берега Маклая, я хочу обратиться к его императорскому величеству с просьбой о покровительстве моей страны и моих людей и поддержать мой протест против Англии.

Да. Многие, в общем, видели в этом желание Маклая изображать какого-то там белого раджу. И считали, что он, в общем, ерунду какую-то придумывает.

Во второе прибытие на берег Маклая он обнаружил, что там его старый дом уже все, съели термиты к чертовой матери. Пришлось делать новый. И еще там провел полтора года, чтобы собрать материалы про их религиозные взгляды, погребальные обычаи и всякое там такое. Ходил по разным деревням и пытался, судя по всему, создать некую федерацию папуасов, которой бы он мог руководить и таким образом защищать их от колонизаторов всяких.

Чтобы все это провернуть, он решил, что надо отправиться обратно на большую землю, к связям и ресурсам. И попал в Австралию, где довольно долго пребывал и создал там биологическую станцию, на которую получил деньги от австралийского колониального руководства.

В Австралии его все принимали с почетом. Газеты писали, что прибыл русский барон Маклай. Это то, что он барон, ему очень понравилось. Он даже заказал визитки, где была баронская корона геральдическая и вензель М.

Правда, у меня это больше ассоциируется с бароном Мюнхгаузеном каким-то.

И он даже завел себе жену в Австралии.

Ух ты!

Да, Маргарет, по-моему, звали. И потом он пользовался тем, что между разными городами, представлявшими, по сути, разные колонии Британии в Австралии, существовало соперничество. Он таким образом там сумел добиться максимума всяких ресурсов для себя от них. Например, бесплатного проезда по местным железным дорогам.

А еще ему выдали тела трех повешенных преступников: китайца, тагальца, который на Филиппинах живет, и австралийского аборигена. Аборигена он заспиртовал и отправил в Берлин, к тому самому Рудольфу Вирхову, помнишь, мы его вспоминали, который так неудачно высказался, что туберкулез, судя по всему, вызывается дурным воздухом.

Да, но в остальном он как раз был очень хороший биолог, если не брать этот небольшой эпизод.

Небольшую оплошность.

Да. И таким образом Маклай на казенный счет там немало покатался, поизучал всякое и так далее. Поработал на этой своей биологической станции, которая, кстати, до сих пор есть в Сиднее.

Биологическая станция что из себя представляет?

В общем-то, дом с участком и забором, как и все остальные. Но он занимался там систематизацией местных растений, флоры, фауны, вот этого всего. Собирал всякие гербарии, делал из мышей чучела.

Ага.

Да. Так что он, в общем, заложил основы изучения австралийской флоры и фауны и всякой этой. Потом его, правда, оттуда выгнали, потому что для военных понадобился этот дом, его выставили.

Потом за ним пришел наш корабль «Вестник». И там была небольшая эскадра, но тут в газетах начали писать всякий бред. Например, что корабли русские прибыли, чтобы захватить австралийские колонии, а сам этот Маклай — это суперагент русской разведки, самый главный закоперщик этого плана. Так сказать, Маклай. Миклухо-Маклай. Так что пришлось, пока его в тюрьму не посадили сгоряча, брать руки в ноги и валить оттуда.

Он вернулся в Россию, где его ждали тоже как героя. И многие, правда, были разочарованы его выступлением в Русском географическом обществе, потому что он за время житья с папуасами разучился нормально говорить по-русски. И вообще, честно говоря, из него оратора и лектора был никакой. Как я уже сказал, он был человек такой замкнутый, любивший в одиночестве что-то там сидеть, препарировать, смотреть, изучать, писать записки. А публика эта ему была, в общем-то, до фонаря.

Но он направил свои стопы к Александру III и выдал прожект о том, что на Новой Гвинее нужно создать, если не колонию русскую, то хотя бы морскую базу. Потому что тогда корабли-то ходили на каком топливе?

На каком?

На угле.

На угле.

Да. А уголь имеет неприятное свойство заканчиваться в дальних морях, поэтому надо иметь заправочные станции с углем. Именно с этим и связана, например, запоздалая германская колонизация тихоокеанских островов. Например, в Соломоновых. Бисмарк там этим озаботился, чтобы, если отправить какой-нибудь корабль крейсировать и топить вражеские торговые суда, надо, чтобы он там не пропал без топлива, а где-то мог заправиться. Или, например, почему в Тихом океане вплоть до Второй мировой войны так хорошо продолжали работать парусники, бригантины и шхуны. А вот потому, что там земли мало, воды много. На парусах-то мы как-нибудь доедем, а вот если кончится горючка, что ты там будешь делать, неизвестно.

Так что, несмотря на все возражения, туда отправили корабль «Скобелев». Это был, по-моему, переименованный тот самый «Витязь», на который он в первое плавание ходил. И предполагалось изучить там стоянки и вообще изучить этот берег на предмет базы. Но когда приехали туда, оказалось, что и Туй, и большинство старых знакомых Маклая уже успели помереть. И Гаренду как деревня вообще вся заброшена. Они говорили, что там у них какие-то эпидемии прошли, что конфликты между горными и равнинными деревнями были. В общем, Маклай поэтому надолго не остался. Он им привез всякие культуры типа лимонов с апельсинами, хлебного дерева, а также кофе. И велел использовать кофе в качестве ритуального напитка для примирения с горными деревнями. И передает, что сам Маклай это передает. После чего, еще раз пообещав, что он вернется, отбыл.

Было понятно, что никакой ценности Новая Гвинея для русского флота иметь не может, ввиду того что все пункты, предложенные Маклаем для базы, расположены так далеко, что, если там загрузиться под завязку углем, ты просто потратишь больше угля, чтобы туда зайти и выйти. Так что планам этим было не суждено сбыться. Вместо этого Гвинею попилили немцы на севере, вот как раз берег Маклая, и англичане на юге. Ну, строго говоря, не англичане, а австралийцы.

Те же англичане, только чуть более другие.

Я имею в виду, что они просто самочинно это сделали.

Поэтому да, без санкций из Лондона, без всякого.

Так что Маклай решил возвращаться обратно в Россию, где он вел какую-то странную пропаганду о том, чтобы собрать добровольцев и там поселиться всем на Новой Гвинее, где будет нечто вроде какого-то социалистического фаланстера, утопии какой-то.

Коммуна.

Да, коммуна для хиппи. В общем, это все было рекомендовано прекратить.

А то знаем мы ваши коммуны, утопии.

Да.

Короче, на этом моменте Миклухо-Маклай уже был безнадежно болен. Он был очень сильно ослаблен многолетней малярией и вообще жизнью в тяжелых условиях. Печень у него уже была абсолютно никуда. Малярия, если что, это не просто какая-то лихорадка. Она очень здорово вредит печени, потому что лихорадка возникает от чего? От токсичных продуктов жизнедеятельности плазмодиев в крови, с которыми приходится бороться печени. И печень на это не рассчитана. И у малярийных больных наступает специфический цирроз.

Как у алконавтов.

Так что к этому это помешало вовремя установить основную проблему. Все думали, что это он такой дряхлый и седой в 40 лет от последствий лихорадки. А у него был рак в правом нижнечелюстном канале. Где сустав, где соединяется, так сказать, череп с челюстью. Так что он помер и завещал свой череп отдать в музей антропологии. Собственно, из-за этого мы и знаем, что у него был рак именно там. Причем это было установлено, по-моему, уже у нас, в Российской Федерации.

А как тут установили?

Десять лет назад проводили исследование черепа. Я же говорю, череп-то он в музей передал. Вот оттуда и взяли. Не надо ничего эксгумировать. Его могила в Питере, на Волковом.

Без черепа, то бишь.

Без черепа, да.

Вот такой вот был интересный человек. То есть он, с одной стороны, как путешественник, ученый и этнограф — это, конечно, величина. С другой стороны, надо учитывать, что прям какой-то серьезной научной работы, в смысле, как у Дарвина, который написал про происхождение видов, монографии и то да се, он не создал. Он вместо этого предпочитал что-то куда-то ездить, смотреть, как там кто собак головой об камень бьет, и как там папуасы бреются битым стеклом. То есть он был такой, знаете, путешествующий, в общем-то, мечтатель-идеалист, который, судя по всему, просто не очень хотел жить в скучных пыльных аудиториях и писать там какие-то бумажки. Его поэтому воспринимали как такого человека несколько не от мира сего, который хотел убежать от цивилизации куда-то там, к благородным дикарям, и дружить с ними. И это было для него на самом деле даже более интересно, чем наука как таковая.

Да, но, видите, папуасы до сих пор помнят, что был такой Маклай, что он научил их работать железными топорами и все такое прочее. Такой вот был человек. Не зря в его честь назвали улицу. И на этой духоподъемной ноте будем заканчивать.