Hobby Talks

В этом выпуске мы рассказываем о бедности и ее восприятии в истории - о долговом рабстве и законах по защите бедных, кастах нищих и воров, хлебе и зрелищах для “презренной толпы”, образе нищего как подобного Христу либо презренного паразита, протестантской морали и работных домах, психологии бедности и жирных капиталистах.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 528-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие: Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, из мрачного мира далекого будущего мы переносимся в чуть менее мрачное и не столь далекое прошлое. О чем же, Домнин, мы поговорим сегодня?

Сегодня у нас очень интересная тема. Я хотел бы выразить благодарность нашим уважаемым подписчикам, которые ее предложили. Я не смотрел, кто именно. Они в курсе. Кто предлагал — в курсе. Это очень интересная тема. Мы поговорим про бедность, ее восприятие в истории.

Потому что сейчас под бедностью у нас официально подразумевается такое экономическое положение, которое не позволяет удовлетворять минимальные потребности. Обычно такие, которые в прожиточный минимум укладываются, то есть там какая-то крыша над головой, какая-то пища, на которой ты не заболеешь цингой, бери-бери и прочими вещами, или дистрофией, допустим, доступ к медицинским услугам, ко всяким прочим базовым вещам, типа чистой воды и здоровых условий жизни и работы. Возможность завести семью, кстати, часто вкладывается, потому что действительно во многих странах бедняки просто не могут себе позволить до сих пор жениться. И по этой же причине, например, в Иране, где многоженство формально разрешено, но реально почти никто его не практикует, тут на одну-то жену разоришься, а вторую еще… Да ну нафиг.

Немножко напоминает все эти: «У Ивана Ивановича нашлась вторая семья». Я не понимаю таких Ивановичей. От одной семьи не знаешь, куда деваться, а зачем еще вторая? Кем работает Иван Иванович, абсолютно непонятно.

Семьянином, видимо.

Но в истории, в разных культурах, в разных условиях, в разные времена бедность была разной, и многие наши предки из разных эпох и цивилизаций не очень бы поняли, о чем мы сейчас говорим.

Кроме того, даже наше сегодняшнее бытовое восприятие бедности достаточно инерционно и во многом опирается на явления и понятия, которых сейчас на самом деле нет. Я сейчас говорю не о каком-то прибеднении. Как вот, помнишь, покойный дедушка Леопард Семеныч все любил разглагольствовать, как он живет за чертой бедности, на что бабушка, твоя тетушка, на него тут же говорила: «Ты тут сидишь, кофе пьешь и булку маслом намазываешь, и все толкуешь про какую-то бедность. Нашелся бедный».

Любил про бедность дедушка, да, любил что-то все сочинять.

Про немножко другое я говорю. В конце, я думаю, нам хватит времени, чтобы про это поговорить.

Итак, в первобытно-общинных условиях, понятно, что ни о какой бедности речи идти не могло. Потому что там, если у тебя есть еда, ты живешь. Если нет еды, ты помер. Все. То есть бедным ты быть просто не успеваешь. Как и разбогатеть, собственно, возможности никакой нет. Поэтому и понятия такого тоже нет.

В родоплеменных общинах мелких тоже такого представления о бедности изначально нет. Но если мы, скажем, почитаем некоторые народные сказки… Вот, например, я в детстве читал южновьетнамскую сказку про то, как злобный богач и добрый бедный сосед его: один был покаран богиней, а другой, наоборот, награжден, один за жадность, другой, наоборот, за щедрость. Сказка эта показывает нам как раз разложение родоплеменного устроя. И там есть много моментов, которые подчеркивают то, что с точки зрения рассказчика богатство вообще является злом, потому что оно само создает бедность из-за расслоения. До этого, до появления богатства и бедности, тоже никакой бедности не было. Все жили одинаково, потом появились какие-то богачи, и всем стало понятно, что богачи-то лучше живут.

Да, и там, например, такой момент, что на крестины местные, внука какого-то или сына богача, все должны были устроить пир, но при этом остатки богач приказал закоптить впрок. Если не понимать, что там злодейского, традиционно показалось бы, что все должны это все съесть или с собой домой отнести детям остатки. А он как феодал действует, как помещик. И с точки зрения рассказчика-сказочника, который в родоплеменной парадигме мыслит, это злодейство.

Если мы посмотрим на более развитые общества, то есть на древние ирригационные культуры — Египет, Месопотамию, совсем древний Китай времен первых династий, — там нас тоже не очень поймут насчет бедности. То есть голод, да, может быть. Специально для этого создаются государственные хлебные запасы, государственные амбары, в которые складируется зерно в семь тучных лет, чтобы потом, когда придут, как в ветхозаветном сне фараона, семь тощих и поглотят тучных, но толще не станут, было чем все это финансировать. Это раз.

Рабство, да, есть. Как частное, так и государственное. Неисправные должники, которые, например, взяли в рост зерно, но не в состоянии расплатиться, есть. Им грозит разное. Например, попадание в долговое рабство тоже. Или продажа их детей в уплату долга. Или еще что-нибудь такое примерно. Есть.

А вот бедности как системного явления особо нет. Простолюдины, да, есть. То есть, если мы почитаем, скажем, документы времен, допустим, тот же кодекс Хаммурапи, современные ему таблички, там будет показано, что есть богатые аристократы, которые владеют частью земли, авилумы, то есть знатные. А есть мушкенумы — это простолюдины. Простолюдины как бы есть, а бедняков именно в понимании жителей ирригационной культуры нет.

Почему? Во-первых, если бы нас спросил какой-нибудь древний вавилонянин: «А вот, видите, бедный — это какой?» Мы говорим: «Ну, у которого нет денег». Вавилонянин бы сказал: «А почему у него должны быть деньги? Какие деньги? О чем вы? Откуда? С чего ему деньги-то иметь? Богатый, да, есть, бедный — это норма жизни».

Большая часть простолюдинов селилась компактно. То есть там, например, в том же Вавилоне продажа недвижимости, дома, была редкостью. Как правило, это дом твоего прапрапрадеда какого-то. У тебя по соседству живут все твои двоюродные и троюродные родственники. Мы вот с тобой жили бы, наверное, через дорогу. И кладбище у нас было бы свое внутри этого квартальчика нашего. И если бы мы обрабатывали поля какие-то, которые принадлежат нашему клану, то они тоже были бы там компактно где-то выделены. Но это вот как бы такие более или менее преуспевающие мы были бы.

Если бы мы с тобой были беднее и не владели землей, то мы бы просто работали на земле государственной, то есть царя Хаммурапи или кто там, правильно? Получали бы за это государственное жалованье в виде зерна. Еще нас могли бы привлекать на всякие работы, типа, например, по строительству каналов. На полях же не круглый год ты работаешь.

Ну да.

Или, например, по чесанию шерсти. Помнишь, мы про горное дело упоминали, что ножницы, когда появились, стали овец стричь, до этого их щипали? Я поизучал этот вопрос. Выяснилось, что их не столько щипали, сколько чесали. Потому что у мохнатых животных, типа всяких там овцебыков и прочих, шерсть постоянно старая сваливается и облезает. Это в зоопарке можно посмотреть. То же самое дожидались до появления ножниц у овец и просто их чесали костяными гребнями такими. Соответственно, что вычесалось, то и твое. На это нас тоже привлекали и давали нам зерно.

В Древнем Египте во времена Среднего царства, если не изменяет память, около литра зерна в сутки полагалось на всяких общественных работах тем, кто занят. Поскольку все считались подданными-сотрудниками, получалось, что все в той или иной мере сидят на какой-то государственной зарплате. И она относительно ровная. Выделялась разве что аристократия.

Если мы, опять же, почитаем законы, то там, например, мы можем вычитать, что если аристократ выбил аристократу глаз, то за это ему что?

Штраф.

Нет, за это ему тоже глаз вон.

А, тоже глаз, точно.

Око за око, глаз за глаз. Это же законы Хаммурапи.

Да, древние семитские принципы. Моисей оттуда же это все взял. Они же там все семиты, у них примерно культура-то похожая была.

А если аристократ выбил глаз простолюдину, то вот тогда он обязан выплатить ему 60 шекелей серебром. Это много, это примерно шестилетний заработок простолюдина от казны.

Почему так? Потому что мы можем подумать, что это какая-то несправедливость по отношению к простолюдинам. Мол, если богатому, то тебе тоже глаз вон, а если бедному, то он деньгами отделается. Но тут закон-то как раз, наоборот, входит в положение, скорее выгодное для простолюдина. Потому что если богатого покалечили, то ему чего? Он так и будет лежать на лежанке, обмахиваясь опахалами. Хоть калечный, хоть здоровый — ему все равно. А если ты простолюдина, который работать должен, изувечил, то ты его оставляешь в положении, когда ему грозит бедность: он не может работать и повисает мертвым грузом на своей семье. И вот поэтому-то ему и нужно заплатить денег. Потому что что толку простолюдину, что этого самого знатного хоть там до смерти убьют? Ему-то лучше не станет из этого. А вот если денег ему заплатят, он сможет, например, купить рабов, чтобы они компенсировали его увечье. Вот поэтому такой был принят порядок.

Ну и в целом из-за того, что все селились большим кланом, все жили более-менее ровно, потому что за старыми заботились более молодые члены клана. Кто получил вещи, тому штраф заплатили. Можно было, конечно, в случае неурожаев впасть в долговое рабство, если урожай с ваших полей пропал. Вам, чтобы их за собой удержать, надо брать в долг зерно еще, чтобы посеять на будущий год. Если там опять будет какой-нибудь неурожай, то да, можно оказаться в итоге в рабстве. Но, как правило, опять же, до такого не доходило. Это у всяких одиночек, у которых очень маленький клан. Допустим, эпидемия пришла, и клан повымер, предположим. Или какие-то пришлые. Таких людей, уязвимых социально.

Но они, опять же, не становились нищими в нашем понимании. Просто попадали в рабство и жили в рабстве. Как евреи в египетском рабстве, когда они Моисея попрекали, что в Египте мы сидели у котлов с мясом, а ты нас тут завел к черту куда-то на рога. Нормально же сидели.

Да, нормально сидели. Что мы послушали-то? Ехать неизвестно куда. Сам не знает, куда ведет.

Примерно так это и воспринималось.

В Индии была такая своя особенность, что у них постепенно сложилась кастовая система, которая, опять же, к бедности тоже вызывает отдельное отношение. Бедность, например, предписана для шудр. Их варна, варна слуг и непрестижных работников, не то что не могла разбогатеть — ей было бессмысленно богатеть. Потому что религиозный закон шудрам запрещал носить сколь-нибудь престижного цвета или фасона одежду, запрещал им носить зонтик, потому что тогда они станут белокожими, а это неприлично, запрещал им строить большие дома. Потому что, опять же, это неприлично для шудры. У шудры должен быть дом маленький и простенький.

Соответственно, мышление было такое: если ты родился мусорщиком, значит, будешь лучшим мусорщиком на свете. Тогда в следующей жизни ты родишься ювелиром каким-нибудь. Или вообще кшатрием. Раджой, может, станешь. Родился дворником — родишься вновь прорабом, а после прораба ты до министра дорастешь. А те, кто роптал на свою бедность, пытался как-то что-то поменять, воспринимались как нарушители божественного закона, которые в следующей жизни родятся вообще тараканами какими-нибудь. И вор, например, станет червяком, к примеру.

При этом формировались специфические касты, то есть не только мусорщиков и всяких навозников, но, например, в итоге появились даже касты, во-первых, попрошаек, которые ничего, кроме попрошайничества, и не делают. Касты воров и бандитов. Это, кстати, очень удобно: не мы такие, каста такая.

Да, вот именно.

И касты проституток, и даже почему-то гомосеков до сих пор существуют.

Тоже каста?

Да, хиджра называется. Состоит из всяких евнухов и трансов, которые живут частью проституцией, а частью тем, что почему-то считается, что их надо приглашать на свадьбы. Я не разобрался, почему, но каким-то образом присутствие этих самых геев из касты должно приносить удачу.

Хорошая примета.

Да, и многодетность. Не очень понимаю, как это связано, но такое есть. Формально их как бы запретили, но реально это все еще несколько бытует.

То есть получалась в Индии такая и институциональная бедность, а с другой стороны, она не воспринималась прямо так. То есть, скажем, найти не то что когда-то, а и в современной Индии голодающего брахмана из высшей касты легче легкого. Тут, правда, надо сказать, что многие брахманы столько всего не едят, что это превращается в проблему. Неприкасаемые жрут все подряд, а вот брахманам надо сильно на это смотреть.

Все эти сказки про то, как брахман, живший нищенством, чего-то там делал. Например, набрал горшок муки и стал мечтать, как будет вдруг неурожай и высокие цены на муку. Он-то выгодно продаст, да заведет дом, да жену, да детей. Дети будут ползать и чуть не полезут к горячему котлу, а я жене скажу: «Ты что это не смотришь? Вот тебе за это!» И так размахался руками, что к черту всю муку и просыпал.

Да.

А с другой стороны, например, считается, что советник основателя империи Маурьев Чандрагупты был брахман Чанакья, который жил тоже подаянием, ходил с чашкой, и из-за того, что царь Нанда обидел его, он свою чашку разбил и поклялся, что не будет знать покоя, пока не уничтожит его державу. Может быть, в реальности было не совсем так, но как бы то, что брахман высшей касты может быть бедным бродягой, никого не удивляло. Нет у него своего храма — и нет, ходит, попрошайничает. Обязанность более низких варн — подавать брахманам. Ничего зазорного в том, что он делает, просто нет.

Соответственно, появление аскетов, которые старались жить нищими и даже голыми, в Индии тоже из этого же корня. И сейчас можно таких тоже посмотреть.

Которые живут голыми. В Индии-то это можно себе позволить.

Ну да.

И в Греции тоже, собственно. У нас тут в России попробуешь пожить голым — я боюсь, надолго тебя не хватит.

Можно двинуть кони быстро.

Да.

Раз уж заговорили про Грецию. Поскольку в Древней Греции было уже, в общем, развитое полисное общество, там бедность в нашем понимании, да, существовала. Но, опять же, тут была своя специфика. Потому что, с одной стороны, в древнегреческом полисе было сильное разделение на граждан и неграждан. То есть, скажем, в древних Афинах периода расцвета граждане, причем, кстати, за граждан считались только мужики, бабы не совсем люди с точки зрения древних греков, поэтому так и получалось, составляли буквально 10–15 тысяч человек. И, соответственно, политические права есть только у них.

При этом большое количество неграждан жило относительно небогато, потому что они не имели права владеть землей в хоре вокруг полиса. Хора — это сельскохозяйственные земли, которые были вроде как у нас дачные кооперативы. Не до куда всех сотрудников могут принять, а вы вот этим шесть соток. Примерно то же самое было в Древней Греции. И вокруг были земли хора, на которые всем гражданам выдавалась какая-то часть. И там они устраивали себе ойкос. Мы про это уже говорили несколько раз, просто напоминаю. Ойкос — буквально хозяйство, владение. Экономика, слово от ойкоса произошло. То есть умение управлять этим самым участком.

А у метеков, неграждан, такого не было. Им надо было пробавляться чем-то другим. Например, содержать харчевню или заниматься ремеслом. И то и другое с точки зрения древнего грека занятие презренное. Все нормальные люди должны заниматься сельским хозяйством: земледелием, разведением скота, баранов, всяких коз. И это лучше, чем, например, делать всякие статуи. Да, статуи красивые и дорогие, но все равно работа это такая второсортная, в лучшем случае. Всякие там скульпторы — это в основном как раз и были метеки. Найти знаменитого какого-нибудь скульптора-гражданина — задача непростая. Можете попробовать для разнообразия.

Но даже и полноценный гражданин тоже рисковал всяким. Например, тоже существовало долговое рабство. Реформы знаменитого государственного деятеля Солона, между прочим, были во многом направлены и на ограничение произвола аристократов, которые загоняли бедняков в кабалу просто потому, что у них эти самые доли в хоре были больше, как у более древних родов еще с каких-то времен основания полиса. И они в случае какого-нибудь неурожая и прочего могли легко это все перенести благодаря большому количеству земли. В низине уродилось — значит, на вершине не уродится. На вершине все высохло — значит, в низине почва останется влажной, и там вырастет. А бедняки, у которых было не так уж много земли, все теряли и должны были занимать в рост зерно или просто деньги у богатых. Им на поле ставился специальный камень. И, соответственно, если они долг выплатить не могли, поле с камнем — все, тю-тю — переходило в собственность аристократа. Таким образом получалось, что мелкие землевладельцы начинают разоряться, а крупные, наоборот, жиреют.

Это вызвало так называемые демократические реформы, то есть реформы в интересах власти демоса, то есть рядовых граждан, скажем так. Они все равно гораздо круче, чем неграждане и всякие там рабы, тем более. Но по сравнению с аристократами они могли считать себя бедными.

Бедность настоящая в Греции считалась за порок. То есть предполагалось, что как, например, раб не может ничего путного ни знать, ни понимать, не может обладать высокими духовными качествами, к примеру… Как там было в стихах: «Раб не родив, не примет приказания строгого его господин». И дальше там говорилось про то, что, избрав судьбу раба, лучшую доблесть и честь Зевс в нем истребляет. Понятно, что рабы как бы не мотивированы. Действительно, что работает, что не работает — от этого никакого толку для них лично не будет. Это подмечено верно, только непонятно, почему рабы в этом виноваты, если они никак не заинтересованы.

Бедняки в речах ораторов демократического периода, я имею в виду таких бедняков, у которых нет земли, которые, будучи гражданами, хотя и имеют какие-то политические права, но при этом, например, не могут быть гоплитами, потому что у них нет денег, чтобы быть гоплитами, а они претендуют на долю добычи от войны, к примеру, и вынужденно, например, записываются в моряки. Морякам полагалось жалованье, и, наоборот, с собой ничего приносить было не надо. Это гоплит должен был на свои воевать, а морякам — жалованье. Потому что надо было их заинтересовывать как-то. Вот они из бедноты как раз и набирались. Из-за этого, например, у стратега Фемистокла, который топил за флот, его оппоненты говорили, что он потакает городской бедноте, потому что им этот флот выгоден как возможность заработать что-то и таким образом возвыситься. Это плохо. Потому что с точки зрения древнего грека плохо не только пропустить по ветру богатое наследство отца, но и, будучи рожденным в бедной семье, разбогатеть. Потому что ты презрел отцовскую бедность. Так мыслили, потому что люди мыслили иначе. Люди мыслили в стиле: где посажен, там и сидишь.

Где родился, там и пригодился.

Да. Поэтому, кстати, и неграждане тоже считались… Они в основном пришлые были, тоже считались по этой причине людьми негодными.

Бедняки в речах философов и ораторов рисуются как люди лживые, корыстные, которые могут украсть, в том числе, например, из храма пожертвования у богов, не убоявшись святотатства, которые обманывают, мошенничают, чтобы раздобыть средства к существованию. И предполагалось, что бедность как бы ввергает тебя во всякие пороки.

Класс.

Была, правда, и противоположная точка зрения. Потому что все эти философы, опять же, киники, последователи Сократа, они, наоборот, считали, что богатство вредно, бедность добровольная — это, наоборот, благо. И ходили там босыми, и жили во всяких там разбитых пифосах, как этот самый Диоген. Такая позиция тоже была.

В Древнем Риме все было и похоже, и не похоже. Во-первых, в Риме появляется термин «пролетарий». Но только пролетарий не в нашем, конечно, понимании. Потому что сейчас под пролетарием подразумевается человек, который живет продажей своего труда. Скажем, если труд умственный, то такой называется когнитарием, это просто подвид пролетариата.

В Древнем Риме было не так. Пролетарий — это тот, у кого нет никакого имущества, кроме своего потомства. Потому что с точки зрения римлянина отец был абсолютным господином над своими детьми. Мог их хоть убить, хоть в рабство продать. Мы уже рассказывали, что можно было целых три раза подряд продать в рабство. Только после того, как в третий раз продал, тогда он выходит из-под твоей власти.

С точки зрения экономики и престижности тоже в Риме были похожие представления. Единственная нормальная работа — это владеть землей, пастбищами какими-нибудь, с этого жить. Заниматься ремеслом, во-первых, менее престижно, а во-вторых, когда Рим начал идти к своей гегемонии, ремесленники в самом городе практически все разорились.

Почему?

Потому что рабов натащили со всех концов, захваченных в войнах, и организовали мастерские, где эти рабы что-то там мастерили. А, соответственно, свободные ремесленники остались не у дел.

Логично.

Мелкие землевладельцы многие тоже стали разоряться, во-первых, по тем же причинам, впадали в долги, их землю выкупали богатые, создавая так называемые латифундии. Бедняки уходили в солдаты, потом армия стала профессиональной. Многие как раз солдатчиной пробавлялись, потому что легионеру, вышедшему на пенсию, полагалось 500 югеров земли. Это 125 гектаров. Хорошие, в общем, владения. И, соответственно, он со своей семьей и с какими-то рабами, которых там по ходу войн наловил или накупил на добычу, вот их обрабатывал и был чем-то таким, типа мелкого помещика, такого кулака, так сказать.

Но при этом в Риме существовала такая вещь, как общественные угодья, которые обрабатывались частью силами государственных рабов, частью сдавались кому-нибудь в аренду на основе издольщины или испольщины, то есть доли урожая, по сути. Примерно так, кстати, в Древнем Вавилоне было. Там, например, если ты зачислялся на военную службу, тебе выделялся небольшой участок с государственных, царских полей. Не для того, чтобы ты там работал, а для того, чтобы, когда там будут работать, урожай с этих полей был тебе зарплатой. Чтобы ты содержал свою семью, пока ты сам служишь и ничего другого делать не можешь.

А в Риме было так, что периодически все граждане получали долю с этих самых полей. И даже сенаторы и консулы не считали, что это какая-то подачка. Мы граждане, граждане имеют такое же право, как и все. И, соответственно, получали это самое зерно. Изначально, потом уже в период империи, начали хлеб раздавать в централизованной выпечке, в государственных пекарнях.

То есть многие бедняки в Риме просто ничего не делали, а только шатались целыми днями по форумам, навещали всяких друзей, старались попасть в клиенты к кому-нибудь богатому, то есть в его как бы свиту. Потому что богатый человек в Риме не мог двух шагов сделать самостоятельно. Ему надо было обязательно идти с целой толпой народу. Он для этого мог привлечь какого-нибудь бедного гражданина, чтобы тот стал его клиентом, ходил следом за ним, а на пропитание от своего патрона получал спортулу, то есть продуктовый паек.

Да, на каждый день.

Поэтому бедность с точки зрения римлянина была не совсем тем, что мы себе представляем. Потому что наш образ бедности — это образ бедности Нового времени. До этого еще дожить надо.

Соответственно, в Риме вот эти вот «хлеба и зрелищ» — это как раз римская толпа, которая, по большей части, ничем не занималась, кроме как состояла у кого-то там в клиентах и жила на государственном пособии, требовала, чтобы устраивали всякие бесплатные зрелища. А политики, как правило, эти зрелища устраивали в рамках своей предвыборной кампании. Например, Юлий Цезарь устраивал гладиаторские бои за свой счет, куда пускал всех, кто успел набиться. И гладиаторы были в серебряных доспехах.

Ух ты.

На все деньги, как говорится.

Да, он в астрономические абсолютно долги влез по этому поводу. Его кредиторы даже не хотели из Рима выпускать, пока Помпей, тогда еще с ним друживший, не вписался за него и не сказал: «Спокойно, если что, я за него заплачу». Выступил, так сказать, гарантом. Как мы знаем, затраты для Цезаря оправдались в итоге. Правда, ненадолго, но уж тут дело не в деньгах, а в ноже под ребро.

Соответственно, ко временам поздней империи эта система начала преобразовываться. И в городах, в том числе в Риме, людям стало нечего не только делать, но и толком жрать. То есть к поздней империи в Риме уже не жил император, и полгорода вообще стало пустое. Потому что ослабевшая империя уже не могла позволить себе содержать это безобразие. На просторах Колизея уже какие-то фавелы понастроили, на трибунах, я имею в виду. На арене сажали репу всякую. Короче, город трущобизировался. И вот это как раз и начинает больше походить на наше представление о бедности.

Горожане, почему он, собственно, пустой? Они поуехали. Куда они поуехали? Туда, где кормят. Земли никакой свободной нет. Земля вся у латифундистов. А латифундисты говорят: «А вы давайте приезжайте к нам сюда, мы вам выделим каждому, значит, по участку, и будете его обрабатывать. Определенный процент мне в качестве платы арендатора, все остальное сверх — вам». И многие поехали. Это так называемые колоны.

Другие латифундисты, к которым колоны не доезжали, стали делать по-другому. Своих рабов таким образом разверстав, говорили, что вот что там вырастите сверх минимума, который мне оставляете, — себе. Так называемые рабы с хижинами. Постепенно две категории как-то уже слились, где уже было непонятно, кто где. И таким образом появился прообраз крепостных, своего рода.

Когда Римская империя грохнулась, соответственно, и стандарты жизни тоже сильно упали, и понятие бедности тоже как-то рассосалось по большей части. Как бы воцарился в массе такой родоплеменной строй, не подразумевающий очень сильного расслоения. То есть, скажем, даже варварский король в V веке представлял собой вот как наш князь, допустим, в IX–X веках, который еще, по сути, не правитель, а скорее просто военный вождь. И никакой зарплаты ему не полагается. Он, во-первых, должен водить свое племя в налеты на соседей. Ему полагается там какая-то чуть большая доля добычи, но не сильно больше, чем простым воинам. А во-вторых, с тех соседей, которые воевать не хотят, можно брать дань. То, что у нас называлось полюдьем. То есть когда князь объезжает соседние племена и получает с них дань. Как вот Игорь ездил неудачно.

На этой почве, конечно, все равно должно было создаться новое расслоение. Воцарился феодализм. И что в Европе, что у нас, что, например, на Ближнем Востоке сформировалось характерное сословное общество, в котором к бедности было, опять же, свое отношение. То есть с точки зрения средневекового какого-нибудь европейца или араба это не так важно. Какой-нибудь там неимущий бродяга не представляет собой ничего особенного. Потому что, во-первых, неурожай, война, эпидемия, пожар — что угодно, и в такого же бомжа может превратиться даже знатный господин какой-нибудь. Когда Шекспир взял сюжет про короля Лира, там сюжет еще средневековый. Соответственно, король, который впал в нищенство, никого не удивлял. Это как раз вот именно средневековое отношение к беднякам.

Потом в Европе и у нас на всяких нищих, калек, прохожих и прочих юродивых смотрели как на подобие нищего Христа. И я помню какого-то святого, то ли святого Франциска, то ли еще кого-то, который все время в детстве отдавал пришедшим, постучавшимся нищим чуть ли не последнее, что было на столе. И на вздохи своей матери говорил: «Мама, это же сам Христос как бы постучал нам в двери, как мы могли его прогнать?» Соответственно, если вдруг что-то случилось, кроме как бомжевать, у человека часто и выбора не было. Увечье какое-нибудь, гибель его села от рук каких-нибудь мародеров на войне, допустим, или просто каких-то разбойников.

Кстати, обратите внимание на отношение средневековых людей к разбойникам. Вот эти все идеи про Робин Гуда, который грабит богатых, раздает бедным. А когда встречает средний класс, подает в упор. Это, опять же, средневековое представление о том, что бывает жизнь такая. Разбойники раздают бедным и грабят богатых. Вот такое представление было.

Скажем, для какого-нибудь разорившегося крестьянина особенных возможностей прокормиться практически не было. Потому что рынка наемной работы нет. Да, можно было податься в город, если тебя оттуда не выгонят сразу. Ты там будешь влачить жалкое существование в роли какого-нибудь «подай-принеси», всяких бесправных слуг. Навоз всякий возить от лошадей, сортиры, выгребные ямы вычерпывать. Это как раз были в основном всякие прибившиеся к городу бродяги.

Были в городах и настоящие нищие, которые жили подаянием. Как правило, это были люди с какими-нибудь увечьями или, по крайней мере, имитировавшие эти увечья, имитировавшие падучую болезнь или с помощью всяких нехитрых способов изображавшие, что у них будто бы какие-нибудь язвы и пятна по телу, или притворявшиеся всякими хромыми и слепыми. Вот этих товарищей было очень много. И они были даже во многих городах объединены в нечто вроде гильдии. Не такой, как это в фэнтези изображается, но у них был свой староста, который с городскими властями оговаривал, например, где собирают милостыню, по каким церковным праздникам для нищих устраивается бесплатный обед, у каких церквей можно подкормиться в случае чего. Чтобы там нищие не наглели и не воровали, а занимались, собственно, нищенством. То есть вот чуть ли не гильдия по средневековым понятиям.

Распространена была всевозможная благотворительность. То есть при христианских церквях им позволяли и попрошайничать, устраивали для них всякие обеды. Разные богатые купцы и прочие, если, допустим, у них были именины, тоже устраивали для них всякие благотворительные обеды.

Существовали в общинах внутренние тоже понятия об этом. То есть, например, в исламских странах с богатых брался закят, такой налог, который как раз должен был идти на кормление и поддержку бедных и нищих вокруг мечетей. Настоятели мечетей, соответственно, тоже должны были организовывать поддержку для всяких бомжующих, инвалидов, стариков, оставшихся без попечения, сирот. Вот такого вот типа.

В еврейских общинах, что в Европе, что в арабских странах, было такое правило, что раз в неделю каждый бедняк-еврей должен быть накормлен за счет общины. Тоже такой своеобразный подход к социальному пособию.

Госпитали. Госпиталь не случайно звучит похоже на слово hospitality, то есть гостеприимство. Потому что изначально госпиталь — это не больница никакая как таковая, это скорее странноприимный дом, как это по-русски у нас называлось. Потому что в Средние века очень много народу действительно вело жизнь в постоянных странствиях. Например, много было бродячих монахов или просто так называемых пилигримов, то есть как бы профессиональных паломников, которые занимались тем, что постоянно курсировали между святыми местами, стараясь попадать туда на соответствующий праздник этого святого. К святому Иакову, допустим, ходили в Испанию, в Сантьяго. Они его больше всех почитают.

Ну, потому что у них апостол похоронен, вот они его и почитают, собственно.

Те, кто ходил, нашивали на одежду ракушку, потому что это почему-то считается символом святого Иакова. Я уже не помню почему. То ли он ракушками питался, то ли еще чего-то, то ли ловил эти ракушки.

Факт тот, что они могли зайти в любую крайнюю избу и переночевать. Для средневекового что русского, что француза какого-нибудь, что, допустим, египтянина, то, что к нему какие-то бомжи стучатся ночевать, было абсолютной нормой. Он не говорил: «Кто вы такие? Я вас не звал, идите отсюда». Как бы мы сейчас сказали: «Еще не хватало туберкулез не подхватить от них». А тогда нет. Это считалось нормой жизни. Благо странники эти могли что-нибудь еще интересное рассказать: где были, что видели. Никаких средств массовой информации все равно нет.

Так вот, эти госпитали как раз для них и открывались. На деньги всяких там аббатств, епископств, рыцарей, королей, кого угодно. И там предоставляли ночлег, кое-какой уход для больных, увечных, могли кормить. Но, правда, предполагалось, что те, кто имеет деньги, будут делать пожертвования этим госпиталям, а те, кто денег не имеет, будут просить милостыню уже в госпитале и отдавать большую часть на его, собственно, содержание. Тех, кто там слишком долго сидел, просили идти дальше. Не злоупотреблять. Лечения там никакого, разумеется, не было. Не дошла еще медицина.

То есть, понимаете, для средневекового человека бедность и бродяжничество — это норма жизни. Население было тогда в абсолютно фаталистической парадигме. Мыслило, считало, что конец света недалек, все делается только хуже, все разваливается, рушится, мир стар и дряхл. Сегодня эти бомжи, завтра я уже тоже буду бомжом. Короче, как бы предполагалось, что все там будем, и так далее.

Потом, опять же, рынки были неемкие. Типичной, например, работой для кочующих всяких цыган было кузнечное дело.

Ух ты.

Они возили с собой походную кузницу, и когда они приезжали в какую-нибудь деревню, к ним все сбегались, несли для починки всякие железные вещи, подковывать лошадей. Многие ремесленники, не обязательно цыгане, занимались именно вот этим.

Печники вот у нас, например, в России издавна просто вели бродячий образ жизни. Потому что ходили по деревням и предлагали кому-то печь чинить. Где работа есть. Дома сидя, печи по почте отправлять не будешь. Вот приходится самому ходить. Всякие там студенты ходили по разным университетам, чтобы послушать того или иного профессора. Интернета-то нет, надо самому туда идти, и так далее. Наемники всякие тоже ходили туда-сюда, ища себе какую-нибудь работу, или войны, или хотя бы пограбить кого-нибудь. То есть это воспринималось как норма жизни. Им щедро подавали, и ничего странного в том, что в городе куча бомжей сидит, никто не видел. Относились философски.

Но наступает Новое время. Церковная реформация в Европе. А у нас в России, что интересно, старообрядчество. У нас тоже была реформация, только не в ту сторону. Тоже получились такие околопротестантские товарищи, которые во многих аспектах со старообрядцами… то есть старообрядцы с протестантами совпадали.

То есть о чем протестантская этика-то вся? Про то, что Бог завещал трудиться в поте лица своего, но это не наказание какое-то, а, наоборот, священный долг. Потому что в Средние века необходимость трудиться воспринималась как наказание за грех Адамов. А протестанты говорили, что, наоборот, трудиться, наживать всякое добро — это нужно. Для старого средневекового сознания стремление к обогащению считалось грехом. Тем более что все равно завтра, того и гляди, будет конец света, и все богатство пойдет насмарку, и дурной феодал будет низвергнут в глубочайшие бездны ада, а добрый бомж войдет в золотые врата.

Протестанты же говорили, что конец света будет или не будет — это вопрос такой. И даже при том, что наш земной путь — это нечто временное, как говорил Кальвин, кто-то сказал, что распоряжаться им следует вот так глупо, сидя на пустой похлебке? Наоборот, надо как можно более достойно его прожить, для чего необходимо трудиться. Усердный труд — это благо. Бог любит таких и демонстрирует им свою любовь. Как? Тем, что посылает им успех в делах, богатство и преуспевание. Поэтому быть богатым, наоборот, хорошо, а бедным быть плохо. Потому что что есть бедность, как не кара Божья?

Логично, да.

Если бы ты был хороший человек, то Бог бы тебе все устроил. А раз ты перебиваешься с хлеба на квас, значит, ты скверный, ленивый, нечестный какой-нибудь, праздный. И вообще начинает появляться идея того, что праздность есть великий грех, что расточительность, в том числе на пропитание всяких шатающихся паразитов, — это тоже великий грех. Нечего заниматься ерундой, надо всем работать.

Понятно, что этот протестантизм не с луны свалился. Он именно тогда и именно там появился и укоренился из-за общих изменений в экономике. То есть давайте представим себе какую-нибудь средиземноморскую протестантскую страну. Хотя бы одну.

Бред какой-то.

Это как жидкий воздух. По смыслу такого нет. Для средиземноморских стран протестантизм — это нонсенс. Абсолютно. И хоть ты круглые сутки его там проповедуй, никто в него не перейдет. А вот на севере Европы как раз очень хорошо дело пошло с протестантизмом. Потому что там условия совершенно другие для жизни. И поэтому новые появились горизонты. Начал развиваться капитализм.

Распространялись мануфактуры, на которых много народу сидело и занималось ремесленным производством на наемной основе. То есть не как в средневековых ремесленных гильдиях, где были мастера, у них несколько подмастерьев и учеников, и все зарегулировано: сколько у тебя подмастерьев, что именно ты производишь. Ножи можно, а, допустим, топоры нет. Топоры будет производить какой-нибудь Ганс на соседней улице, потому что он из гильдии топорщиков, а ты из гильдии ножевиков.

Фамилия Мессершмитт, да?

Это вот как раз таких ремесленников и так называли. Ну, или просто Мессер.

А с появлением мануфактур, разрушением этих гильдейских структур и развитием капитализма появилась необходимость, и, так сказать, рынок труда появился, для большого количества, относительно большого, конечно. Сейчас бы это нам показалось каплей в море, но по сравнению с предыдущим, да, это большое количество вакансий для именно наемных работников. Не каких-то там членов чего-то там, а тех, которые каждый день приходят, что-то делают, получают зарплату и уходят.

Соответственно, для владельца мануфактуры, который хочет расширять свое производство, он его может расширять только за счет привлечения новых рабочих рук, потому что до всяких там станков, которые бы один заменял десятерых человек, еще не дошел прогресс. Соответственно, для такого мануфактурщика всякие шляющиеся по дорогам и попрошайничающие — это как бы мозоль на глазу получается. Потому что их надо пристраивать к делу, на них тут деньги какие-то разбазаривают. И начинается вот такая реакция.

Начинают создаваться законодательства, которые всю эту былую бомжующую братию ограничивают. То есть, как мы знаем, в Англии времен Генриха VIII перевешали 72 тысячи людей за бродяжничество. Это только мужиков. Сколько там еще баб и детей — это вопрос открытый.

Да уж.

Да, и никого не волновало, что бродягами они стали в том числе из-за политики самого Генриха VIII, который некогда принадлежавшие крестьянской общине земли часть передал казне, короне, я имею в виду, а часть феодалам, чтобы они там разводили овец и таким образом стимулировали что?

Производство шерсти.

Да, для того, чтобы стимулировать суконную промышленность. Потому что Генрих VIII вознамерился создать производство, которое бы прекратило сырьевой экспорт во Фландрию и вообще в Нидерланды шерсти. И вместо этого создавало бы добавленную стоимость и экспортировало бы уже, собственно, сукно. И таким образом получалось бы больше денег для экономики. Это выгоднее, чем одну шерсть продавать.

А то, что 72 тысячи… Ну, извините, не вписались в рынок. Понятно, что прямо вот так вешать — это был крайний случай. Но в целом, например, в Англии XVIII века, и XVII, кстати, тоже, мировой судья в качестве одного из своих полномочий, так и написано было, должен принуждать праздных людей к работе по найму или занятию промыслами. Никаких больше праздношатающихся, чтобы не было. Хватай, пристраивай к делу.

Во многих других странах тоже были такие законы, где кто угодно мог просто захватывать всяких бомжей и пристраивать их к себе на работу принудительно.

Очень удобно.

Да, пока они там сколько-то не отработают. Все эти наши городские нищие теперь воспринимались уже не как подобие нищего Христа, а как опасный асоциальный элемент, который тут так и ходит и норовит срезать кошельки у добропорядочных бюргеров, которых Бог наградил богатством за их усердие.

Потом начали появляться европейские колонии, куда всю эту братию начали мотивировать ехать. То есть всякие бедняки, столкнувшись с тем, что они разорились, землю забрали под овец каких-нибудь, у них был какой выбор? Можно записаться во флот или в армию, как вариант. Особенно если война, потому что армии тогда были непостоянные. Можно, наконец, просто взять и уехать в колонии. Понятно, что уехать не абы как. Что в этих колониях будешь делать? Заключались договоры так называемого сервиса, так называемые кабальные сервенты, то есть нечто вроде крепостного, который подписывает договор, что за провоз куда-нибудь на Ямайку он будет три года работать у какого-нибудь вице-губернатора в лакеях, предположим. И вот он там должен три года за кров и стол действительно работать. Потом может либо оставаться, либо идти куда хочет.

Факт тот, что никаких бесплатных кормлений для кого нет. В колонии кого-то добровольно мотивировали ехать, а кого-то просто ссылали. Могли ссылать в мягком виде — просто на жительство. Например, так делали с проститутками всякими. А могли на плантации в качестве раба. Это со всякими мятежниками, разбойниками, таким народом особо опасным, которых выпускать себе дороже. Вот пусть они там с неграми сахар ворочают.

Опять же, протестантские церкви от католических отличаются простотой и дешевизной. Соответственно, позволить себе содержать каких-то там бомжей, устраивать на праздники какие-то обеды — да откуда, на какие деньги? Все, кончилась лафа, идите пропитываться работой, а не ерундой.

Но получалось, что те, кто реально не может работать, например, увечные, старые — как хотите, так и живите. Надо было, не знаю, детей заводить больше, чтобы они нас содержали в старости, а раз не завели — это ваши личные проблемы. И вроде никого не волнует. Будете еще раз попрошайничать — за первый раз аналог пятнадцати суток, за второй раз, что тебя поймали на попрошайничестве, клеймо на морде тебе поставят. И будешь ходить без затей. А за третий раз, который с клеймом ловится, его, собственно, для этого и ставят, чтобы без разговоров просто на виселицу — и все. Или на галеры, смотря что нужно для конкретного государства в конкретный период.

Начинается рост городов, где, соответственно, развивается индустрия. Что вызывает еще одну причину для взрывного роста бедности в Новое время. Ремесленники разоряются. Потому что начинается к концу XVIII века в Англии промышленная революция. И ремесленники внезапно обнаруживают, что они никому не нужны. Потому что на фабрике все то же самое делается быстрее, дешевле и продается на каждом углу уже готовое. И никто не будет ходить заказывать, да еще ждать, да большие деньги какие-то платить. Ремесленники вылетают в трубу. И начинаются всякие движения типа луддитов, которые ходили и разрушали станки на фабриках. Но понятно, что ни к чему это привести не может. Они разорятся и станут либо просто рабочими на фабрике за плату, либо просто нищими станут, или какими-то там бандитами.

Соответственно, получается, что города Нового времени, особенно начиная с Англии, переполнены всякими бродячими, попрошающими, ворующими, придумывающими себе всякие способы заработать копеечку. Например, мальчишки-бедняки ходили с факелами по вечерам и за копеечку провожали людей по улице, потому что фонари еще не завели толком. Или всякие аналоги… Помните, в 90-е были мойщики стекол, которые на перекрестках подбегали, что-то там размазывали по лобовому стеклу и просили копеечку? Вот такие примерно были. То есть которые ждали какую-нибудь карету и подстилали тряпочку, чтобы из кареты выходить, и просили копеечку, опять же.

Это все само собой создавало в городах кучу проблем, как санитарного, так и всякого криминального пошиба. И лучшие умы над этим работали. Был, например, такой Мальтус, который рассчитал арифметически, что прирост населения идет с такой скоростью, в геометрической прогрессии, что производство продуктов питания, в частности, и вообще количество рабочих рук, потребное для экономики, за ним не успевает и успевать не может. Следовательно, никакие пособия, милостыни и прочее не то что не решают проблему, они усугубляют. Пусть бедные просто подыхают там с голоду, и таким образом проблема их решится. Всякие идеи о том, как облегчить их ношу, — это только бомба замедленного действия под страной.

И это было в некотором смысле правдой. Потому что до Зеленой революции, которая произошла уже в 60-е, действительно люди просто не производили столько еды, чтобы всех прокормить. Не родили поля. Вот и все.

Германия, например, во времена Гитлера физически не могла себя прокормить. То есть никак. Можно было хоть всех немцев во главе с Гитлером с тяпками отправить на картошку, это бы ничего не помогло. Нет такого количества сельхозугодий, чтобы прокормить десятки миллионов немцев, которые тогда уже жили в Германии. Надо полагаться на импорт. Получается, что населению начали советовать налегать на картошку и капусту и меньше есть хлеба и мяса. Как-нибудь мы, кстати, поговорим про экономическую политику при Гитлере, а то у нас многие до сих пор веруют, что там какие-то немыслимые экономические чудеса были достигнуты.

Проблема в том, что ждать, пока там все попередохнут, это, конечно, очень легко, но, к сожалению, очень долго. Кроме того, бедняки как-то не очень соглашались просто лечь и подохнуть и норовили то кошелек подрезать, то карманы обчистить, то еще чего-нибудь придумать.

Поэтому в Англии, стране передовой, была затеяна специальная программа, которую, в принципе, корнями можно еще к XVIII веку свести, по созданию системы законодательства о бедных, которая, по сути, в Англии сводилась к созданию работных домов. Просто потому, что предполагалось, что прибывающих в города бедняков будет поглощать в качестве рабочей силы индустрия. Но индустрия живет своей жизнью. Ее задача-то не в том, чтобы поглощать рабочую силу, а чтобы прибыль генерировать. Все остальное — прилагаемое. Поэтому государство, начиная с XVIII века и эпохи Ганноверов, начало создавать свои предприятия, которые должны были служить, во-первых, доступным жильем для бедных и бездомных, а во-вторых, предлагать им работу, которой они могли бы свое существование там оправдывать.

Потому что в 1814 году какой-то Генри Кук продал за пять пенсов свою жену.

Что это он так дешево?

Дешево? Дороже никто не давал.

Класс.

За нее, да. Потому что он не мог никак прокормить. Вообще, это была довольно распространенная практика. Когда ты женился, жену с детьми не тянешь — и все. Продать их можно было за деньги. Это было в Англии законной практикой. Продавал ты, понятное дело, не на мясо. Просто другому мужику, чтобы он на ней женился. Такой был странный порядок.

Короче, работный дом выглядел следующим образом. Это нечто среднее между приютом и фабрикой, где вы получаете там какую-то подстилку из соломы и на ней спите, коллективно питаетесь в столовой какой-нибудь баландой. Самый знаменитый, наверное, пример — это суп Румфорда. Был такой американец Бенджамин Томпсон, который был пожалован в графы и работал специалистом как раз по бомжам. В конце XVIII века он в Баварии был министром как эксперт. И когда в 1790-м в Мюнхен прибыли на Новый год бомжи, он их всех велел схватить и в работные дома запихать. И чтобы их там кормить, разработал целый рецепт наидешевейшей, вкуснейшей и самой питательной пищи, которую только можно себе представить. Это суп, состоящий из перловой ячменной крупы, гороха, картофеля, мелко нарезанного белого хлеба, уксуса, соли и воды в определенных пропорциях. Для удешевления вместо уксуса можно прокисшего пива наливать. Для этого самого котла на 64 человека написано, что 5 фунтов ячменя, то есть перловки, 5 фунтов кукурузы, на 3 пенса селедок, мелко порубить, на 1 пенс соли, на 1 пенс уксуса, на 2 пенса перца и зелени, петрушки в данном случае. Итого на сумму в 20,75 пенса получается суп на 64 человека. То есть оптимизация, так сказать, во все поля. К слову, рецепт до сих пор используют всякие Армии спасения и прочие благотворители.

Так вот, пожравшие этого самого супца обитатели работного дома идут на, собственно, работы. Типичная работа — это дробление камня. То есть зал такой, вас в нем рассаживают по периметру на землю, и каждому из вас вываливают несколько ведер крупных камней. Ваша задача — их молотком раздробить на булыжники, которыми можно мостить дороги. Женщин, соответственно, припрягали что-то шить, вязать, ткать, такие дела. Всякие там рубашки вышивать и тому подобное.

В тюрьмах тоже начало распространяться… Вообще, кстати, появление именно тюрем связано как раз с проблемой того, что в Новое время в городах развелось большое количество всякого социального элемента, и надо было его отделять. Если раньше тюрем каких-то нормальных не было, были всякие темницы для особо опасных преступников, которые выполняли роль чаще всего СИЗО, то вот теперь потребовались нормальные тюрьмы. И Англия, опять же, страна передовая, завела себе всякие рационально устроенные тюрьмы, где специально все было устроено так, чтобы по центру был коридор с надзирателями, а по краям — камеры с зэками, чтобы один надзиратель мог, прохаживаясь туда-сюда, видеть всех практически одновременно. Это тоже было очень передовой мыслью.

И чтобы зэки там не сидели и не жрали за казенный счет, их тоже заставляли что-нибудь делать. Каторжные команды для того же самого мощения дорог применялись очень широко. Чтобы, так сказать, они оправдывали свое существование. Там же заодно и предполагалось им прививать всякие религиозные понятия, и читать им проповеди, и распространять среди них всякие брошюрки всяких протестантских сект, призывающих к трезвости. В таком духе. Вот как бы так и выглядело.

Еще один момент, в Америке особенно заметный, — освобождение рабов. Рабов освободили не из любви к неграм, а потому, что рабы расценивались как слишком дорогостоящие экономические единицы. Потому что рабов надо кормить, поить, они стоят как каждый небольшой дом. Есть у тебя для них работа сейчас, нет для них работы — кормить, поить их изволь, лечить, если заболеют. Каждый померший раб — это прямой убыток. А к XIX веку стало понятно, что пролетариат, нищий, живущий в ночлежках и ночующий в бараках, гораздо лучше. Потому что нужны — вербуемых с оплатой, так сказать, поденно, не нужны — просто выгоняемых всех. Где они будут спать, что они будут есть — это абсолютно нас не волнует. Эти подохнут — новые завтра придут, никуда не денутся. Откуда они, эти самые новые, возьмутся? А вот из этих всех разорившихся крестьян, ремесленников и прочих, кто не вписывался в новую рыночную экономику. Так и живем. А рабы — это все очень дорого и удорожает производство хлопка. Поэтому их освободите, а южан, которые этим недовольны, поубивать. Вот и все. Чтобы негры поехали на фабрики и работали там за три копейки дешевле, чем белые. Вот и все.

Постепенно докатились мы до XX–XXI века, когда к бедности начали подходить уже не столько как к ресурсу, сколько как к проблеме. Когда отступила проблема голода с Зеленой революцией, появились такие понятия, как пенсии по старости и нетрудоспособности. То есть, если, скажем, в XIX веке рабочему у вас оторвало руку на фабрике…

Очень жаль.

Да, «сакс, увы», так сказать. Этот рабочий однорукий вынужден был бы ходить там и продавать, не знаю, какие-нибудь бублики на базаре, кое-как кормиться. А сейчас нет. Сейчас вы ему такие деньги заплатите для начала. Во-вторых, ему еще государство будет пенсию капать, и он сможет на это все жить. Ну, в теории, по крайней мере, сможет.

Пенсии по старости теперь уже позволяли не идти с сумой, как это бывало. Например, у нас в крестьянской общине до революции было как? Если у тебя дети-пьяницы какие-нибудь были, которые ничего не… Ну, значит, будешь ходить, так сказать, по своим соседям. Там тебе кусок хлеба дадут, здесь стакан кваса нальют. Вот на старости лет будешь за счет мира питаться. Мир — это именно община с точки зрения крестьян.

Появилась такая мысль, как культура бедности, когда американцы начали пытаться что-то сделать с этим во второй половине XX века. У них был стимул к этому. Стимул очень простой, находившийся в Восточном полушарии и занимавший одну шестую часть суши. То есть Советский Союз со своим коммунизмом. Американцам надо было кровь из носу показать, что на самом деле мы без коммунизма хорошо живем. Они придумали вот эту идею с государством всеобщего благоденствия, которое сейчас благополучно накрывается медным тазом следом за Советским Союзом. Чем это кончится — пока не ясно. Об этом чуть попозже.

Но было отмечено, что в ряде сообществ, например у негров, почему-то бедности очень много, несмотря на отмену сегрегации. Это еще в 70-е появилось, когда Оскар Льюис, антрополог американец, занялся этим вопросом: почему негров в правах уравняли, а они все еще сидят в гетто и курят анашу, больше ничего не делают почему-то?

Кстати, ты знаешь, что он никакой не Льюис?

А кто?

Левковец.

Ага, какой.

Таки да.

Короче, умный Льюис решил этим заняться и ввел понятие «культура бедности». Он, правда, свою научную работу основывал не на неграх, а на латиносах, но это не так важно. Факт тот, что он там указывал, что бедняки живут в таких карманах бедности, с детства впитывают там соответствующую культуру, где никто толком не работает, все только слушают рэп, пляшут, поют, жалуются, что белые их угнетают, и ничего не делают. Образование получать не хотят. Чувствуют себя не активными субъектами, а объектами, то есть пассивными. И чего-то ждут.

В море погоды.

Да, в море погоды. Понятно, что сейчас Льюис совершенно считается злодеем и негодяем. Такое количество работ понаписано, просто размазывающих его по стенке и обвиняющих его в том, что он обвиняет бедных в том, что они бедные. Что как бы даже подозрительно, знаете, когда такой крик поднимается на какую-то тему. Это что-то похоже на горящую шапку на воре. Но да, такое есть.

То есть известны случаи, когда американцы пытались взять нашу идею с многоэтажками, жилыми комплексами, которые в Советском Союзе в 60-е и 70-е появились, и попробовать негров из гетто, из их домиков поселить туда. Но они немедленно превратили эти многоэтажки в какие-то наркокрепости, куда в итоге пришли и отключили воду, свет и канализацию. Потому что туда просто, чтобы обслуживать, заходить страшно. Убьют на месте.

С этим перекликается еще такая проблема современной бедности, как миграция. Потому что мигрируют главным образом товарищи из всяких бедных краев, которые вопреки всякой логике вместо того, чтобы перенимать обычаи более развитых и богатых краев, куда они приехали, почему-то перетаскивают с собой обычаи бедных краев, откуда они приехали. Что как бы не подходит ни под какую логику абсолютно. Но это так просто устроена голова у человека, потому что дело не в бедняках и не в мигрантах как таковых.

Ты знаешь, что в США наблюдается так называемая красная миграция?

Красная миграция? Это как? Коммунисты?

Нет. В данном случае это означает, что люди, живущие в синих штатах, то есть в демократических, типа Калифорнии, массово мигрируют в красные штаты, то есть республиканские. То есть из условной Калифорнии уезжают в условную Аризону или Техас.

Почему уезжают? Потому что говорят, что задрали высокие налоги, высокая стоимость жизни, высокая преступность, бомжи спят у тебя прямо на лужайке, ты не можешь их выгнать, потому что демократы вводят такие законы, которые говорят, что всякие негры и бандиты просто хотели, чтобы их любили. Поэтому весь город полон наркоманов, негров с пистолетами, и, короче, лучше ехать куда-нибудь в другие места.

Житья от них нет.

Да. Какой-нибудь Техас, где, так сказать, мы здесь таких не любим, где законы суровые, порядки строгие, все ходят в шляпах, сапогах и с револьверами, и никаких там негров и латиносов не потерпят. Но почему это проблема? Потому что понаехавшие синие немедленно начинают голосовать за демократов. При том, что по простейшей логике, наоборот, надо было бы изменить свои политические пристрастия, раз уж вы убежали от последствий этих самых пристрастий в противоположные места, и голосовать за местных республиканцев. Но они вместо этого почему-то начинают голосовать за любителей негров с пистолетами и прочего. Потому что у людей так устроена голова. К сожалению, с этим так просто ничего не поделаешь.

Еще одно, кстати, проявление инерции восприятия относительно бедности. Потому что у нас в мозгах и на всяких мемах, и в пропаганде образы бедных и богатых до сих пор выглядят так, как будто их рисовали при товарище Сталине. Потому что как выглядит типичный стереотипный бедняк и богач? В чем между ними основная разница?

В одежде.

В том, что бедняк худой, а богач толстый.

А, да-да-да, факт.

В одежде, в принципе, тоже. Но с одеждой тут такая проблема: богатых все время рисуют в каких-то фраках и смокингах, которые реально они не носят, бедных — в каких-то рабочих комбинезонах, которых они, опять же, не носят. Но я хотел бы сказать именно про вот эту инерцию с тем, что бедные, значит, худые, все такие, а богатые такие с тройными подбородками сидят и жрут. Это, конечно, было когда-то так. Помните, в XIX веке в литературе и вообще девушки на выданье всякие писали: «Мужчина полный, интересный». Потому что тогда полнота означала что? Что человек не работает на заводе, не дышит гарью и на него не свалится какая-нибудь балка с крана, оставив ее вдовой без средств. Занимается более здоровой по сравнению работой в конторе, в каком-нибудь управлении железной дороги. Дышит более здоровым воздухом, получает деньги, питается вкусно, ее тоже будет питать, и детей тоже, проживет с ней до старости и все такое прочее.

Но сейчас, если мы с вами погуглим самых богатых людей мира, десять богатейших людей по рейтингу Forbes, кто у нас тут? Номер первый — Бернар Арно, сухощавый дедушка. Номер два — Илон Маск. Все знают Илона Маска. Он мужик, конечно, не то чтобы тощий, но такой довольно поджарый. Джефф Безос — мужик тоже поджарый, такой лысый дяденька. Ларри Эллисон — мужик весьма атлетичный, спортивный. Уоррен Баффет — ну, такой дедушка как дедушка. Он сильно пожилой уже, конечно, но тоже не сказать, чтобы он страдал от ожирения какого-то. Билл Гейтс — тоже сухощавый дедушка. Блумберг — довольно тощий старец. Карлос Слим Элу — такой дедушка относительно упитанный, но тоже не сказать, что сильно ожиревший. Мукеш Амбани из Индии — мужик обычного телосложения. Не то чтобы худой совсем, но и не толстый, особенно учитывая, что он из Индии. Стив Балмер — довольно крепкий дедуган, несмотря на то, что ему 68-й уже год, по-моему.

То есть о чем я хочу сказать? Ни одного толстяка тут я не вижу среди этих богатых дядь.

А все почему? А вот если мы посмотрим на обитателей типичного негритянского гетто, там будут какие-то абсолютно опухшие до бегемотообразного состояния товарищи, глаз не видно, которые как бы того, что-то не сочетаются со старинными плакатами.

Почему? Потому что Джеффы Безосы имеют возможность питаться омарами, сваренными в белом вине. А бедняки имеют возможность питаться картошкой и сосисками, и хлебом закусывать. Потому что Зеленая революция вопрос с голодом сделала вопросом чисто логистическим, то есть не вопросом именно отсутствия еды. Соответственно, если бы бедняки питались не хлебом и картошкой, а креветками и виноградом, то такими опухшими бы они, конечно, не были.

Далее. Джефф Безос наверняка имеет собственного фитнес-тренера, а то и не одного. Может, у него еще верховая езда есть, еще почему-нибудь по водному поло, чем он там увлекается. А у бедняков не то что фитнес-тренера. Они утром встали, пошли на работу трубить. После, как вы помните, это был мем, сделанный из мультика про сестрицу Аленушку и братца Иванушку, где она ему говорит: «Не пей, козленочком станешь». А потом она его держит на руках в человеческом виде и говорит: «Вот ты лох, иди теперь на завод, а после смены таксовать».

Ну так вот, если вы, как Иванушка, утром на завод, а после смены таксовать, у вас не очень много сил останется на то, чтобы заниматься спортом. Как вот мы с Ауралиеном, например. Мы, к счастью, хотя и работаем на двух-трех работах, они у нас все-таки не настолько времяпоглощающие, как работа таксистом, допустим. А вместо этого вы не то что не получаете физическую нагрузку — вы еще и создаете другую проблему. Вы питаетесь утром и вечером. Соответственно, сжирая кучу всего. Утром потому, что надо пожрать впрок, а вечером потому, что пришел с голодухи и обожрался. Соответственно, это тоже никак не способствует похвальной стройности.

Ну и получается, что бедняк, который вот так живет, он опухает от картошки и хлеба, или от пива и чипсов, не так важно.

Кстати, да. Джефф Безос, когда ему хочется отдохнуть и расслабиться, летит на личном самолете на какие-то там острова и лежит в гамаке под пальмой. После чего, четко придя в себя, начинает плавать в море, заниматься каким-нибудь скалолазанием, чем-то таким. А как бедняк может отдохнуть?

На диване за теликом.

На диване сидеть с баклагой пива, пялиться в ящик.

Далее. Джефф Безос, по-моему, похвально многодетен.

Да, что-то у него там, по-моему, да.

Да, количество детей какое-то большое. Но это вообще у богачей: у них много возможностей, чтобы иметь детей. Соответственно, все эти дети — кто на няньках, кто с тренером по верховой езде поехал куда-то, кто учится в элитном интернате. Короче, вот так они у него рассортированы будут примерно. Не знаю, что там реально у Джеффа, я так, для примера говорю. А у бедняка дети будут сидеть, галдеть, изображать симфонический оркестр при помощи крышек от кастрюль. И совершенно не способствовать тому, чтобы он занимался спортом, йогой или еще чем-то. А способствовать тому, чтобы он заедал и запивал очередной стресс от них.

И получается, что сейчас жирнота — это уже вовсе не признак богатого, который ест ананасы и рябчиков жует, а совсем другого. Потому что изменилась культура, изменились условия, увы.

Ну и последнее, что мы скажем. Еще одна проблема с бедностью в современных странах, особенно развитых, — это массовая наркомания. Вообще, мы помним, что было в 90-е годы, когда чуть ли не каждый подвал в любой многоэтажке, куда ни плюнь, везде засижен какими-то то почерневшими абсолютно от нюханья клея мальчишками лет 12–14, то какими-то неадекватными персонажами, после которых остаются кучи шприцов. Массовое явление было.

Варщики из маковой соломки тоже распространились так, что, помните, как в 90-е приходилось… Мак, который до этого считался довольно популярной садовой культурой у дачников, пришлось искоренять. Потому что иначе наркоманы припрутся в поисках маковой соломки, а заодно еще и дачу твою вскроют. Как, помнишь, у нас было тогда?

Да, у нас было неоднократно. Холодильник весь вычистили и кусок дерьма на тарелку положили. Молодцы.

Ну вот, да. Причем мы даже знаем, кто это был.

Да.

Я это к чему? К тому, что для тех самых карманов бедности, которые распространены во многих странах, у нас тоже такое есть. Те, кто из Екатеринбурга, могли бы рассказать всякое про то, что было в 90-е и нулевые. Очень веселая наркоэпидемия. И в Москве, и в Питере тоже, особенно на окраинах это было заметно.

А в США сейчас происходит тоже бум. То есть, например, Сан-Франциско совершенно задыхается от наркоманов, которые доводят себя до скотского состояния, ведут себя как натуральные зомби. И что с ними делать, город даже не понимает. Потому что там же демократический город. В Техасе бы быстро сказали, что делать. А там не понимают, и социальные службы никакие — ни полиция, ни медицинские, ничего — они не справляются. Потому что оттуда уже начали разбегаться крупные торговые сети. Потому что орды наркоманов, как зомби, прибегают, все выносят. Сделать с ними ничего нельзя.

И это вызвано чем? Тем, что появились доступные, дешевые, я имею в виду в пересчете на дозу, дающие резкий приход и быстро отпускающие наркотики, типа, например, если классику брать, это крэк. Потому что кокаин с точки зрения наркомафии, он, конечно, вещь хорошая, но с недостатками. Он дорогой, он дает достаточно длинный приход, и привыкают к нему не то чтобы медленно, но и не сказать, чтобы сильно быстро. Это все означает для нас с тобой, как наркобандитов, что? Что у нас достаточно узкий рынок. Это всякие тусовщики, голливудские артисты, всякие рок-музыканты, вот такая публика. То есть не то чтобы каждый, так сказать, every John, Dick and Harry, как говорят англичане.

Поэтому мы делаем что? Перерабатываем кокаин с пищевой содой, в принципе годится любое основание, просто сода — самое распространенное основание, которое можно найти в магазине на углу. При помощи простой духовки, по сути, перерабатываем в крэк, у которого, во-первых, разовая доза получается маленькой и относительно дешевой. Во-вторых, приход дает острее, чем кокаин, а отпускает очень быстро. И при этом создает очень быстрое привыкание.

Теперь, опять же, как для наркобандитов, мы получаем что? Для нас огромный рынок. Негры и всякие там… публика, все они теперь у нас будут покупать. И таким образом гетто превращается в абсолютно безнадежную дыру, в которой бедность ты не искоренишь никогда.

Я почитал про эти самые карманы бедности в Америке, как там идет жизнь. Там все устроено так, чтобы бедность там не прекращалась просто никогда. Причем те, кто это делает, все-таки уверены, что они что-то хорошее создают.

В типичной школе в черном районе на уроках все пляшут, поют, орут. Представьте себе самый-самый просто даунский класс, в котором вы могли бы оказаться в России, и который постоянно грозят расформировать. И, кстати, даже бывает, что и расформировывают. Кого-то очень просят забрать документы и валить из этой школы. А в черных районах это не то что считается нормой, это считается прям какой-то доблестью.

Я читал, что учитель, который туда попал сдуру, пытался ходить к директору и говорить: «Вот они там пляшут, поют, что я там их учу — ничего не слушают». А директор, тоже негр из этого же жилья, говорит: «Это наша культура такая, и нельзя мешать неграм скакать по столам вместо учебы, потому что это будет навязыванием им белой культуры». Тот, кто сказал неграм, что вот это вот культура, совершил против них такое преступление, что работорговцы за все века, наверное, не смогли бы достичь такого уровня.

Многие из тех, кто из Африки эмигрировал в США и сдуру, опять же, решил, так сказать, сблизиться с местными неграми, чтобы быстрее стать американцем, они тоже много чего интересного пишут. Я почитал истории. Просто охреневают от происходящего в школах. Учатся там, махнув на все это рукой, хорошо и получают приглашение в нормальный колледж. Ну, там, конечно, не Лига плюща, это бабки нужны, а такой нормальный колледж. Уровня где-то областного университета у нас, со стипендией, которая будет все это финансировать, их учебу там.

А их вызывает директор школы и говорит, что надо идти не туда, а в местный заборостроительный, потому что у них, типа, договоры, связи с этим заборостроительным, и все негры из этого района идут туда, тоже там ни хера не делают, только пьянствуют и получают бесполезный диплом, после чего сидят на пособиях. И если он не пойдет в заборостроительный, а пойдет в белый колледж, то он повернется спиной к своему комьюнити. На этом моменте обычно у африканца встает в голове на место последний кусочек пазла. Он отвечает директору: «Не комьюнити ты мне, гнида черножопая», — и идет учиться в нормальный вуз, и зарекается когда-либо с местными неграми вообще что-либо иметь.

Вот такая получается проблема, которая еще и из-за идеологических причин консервируется и усиливается.

Я думаю, на этой пессимистической ноте будем заканчивать уже.