В этом выпуске мы рассказываем об атомной энергетике - о Беккереле и Резерфорде, Обнинске и Челябинске-40, ТВЭЛах и витрификации, атомных кораблях и самолетах.

Выпуск доступен для наших подписчиков на Спонсоре и Патреоне.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 508-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие: Домнин.

И Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, из Африки, где воюют все со всеми, мы переходим к чуть более научным и несколько более мирным, мы надеемся, вопросам. И о чем же мы поговорим сегодня? Сегодня мы поговорим об атомной энергетике. И вообще об атомной энергии, такой необязательной энергетике, в смысле, которая питает электросети.

Для того, чтобы понять, с чего все начиналось, нам придется вернуться ко временам Древней Греции, когда философы Демокрит и Эпикур рассуждали о том, как все на свете должно состоять из мельчайших частиц. Все на свете делится, а какая-то конечная частица должна быть неделимой. Собственно, потому и появилось слово «атом», то есть неделимый. Несмотря на то, что, как ясно из предмета сегодняшнего подкаста, атом как раз очень даже делимый, слово все-таки привязалось и по этой причине сохранилось вплоть до серьезных работ по изучению атома. Поначалу в теории, правда. И позволило вывести первые, относительно наивные представления о том, как атом, по идее, должен выглядеть и быть устроен.

Например, понятие атомного веса ввел английский естествоиспытатель, как тогда называлось, натурфилософ. Сейчас бы он скорее считался химиком, но вообще он много чем занимался, включая наблюдение за погодой и метеорологию. Так вот, он известен не только тем, что изучил феномен световой слепоты, поэтому мы говорим «дальтонизм». Вот часть как раз Джона Дальтона. У него самого такая была. Вот он и изучил.

Так вот, он ввел в том числе и понятие атомного веса. И построил атомную, не атомную, скорее, а атомистическую по тогдашним представлениям теорию так, что у любого элемента атомы отличны от атомов другого элемента. Причем характерная черта — это именно атомная масса. Все атомы у какого-то конкретного элемента идентичны между собой. Любое железо будет таким же, как другое железо. Атомы могут соединяться, образуя соединения. Причем все соединения всегда устроены одинаково. Одно соединение, например натрий-хлор, поваренная соль, будет таким же с атомной точки зрения, как другое. Он полагал, что атомы неделимы и не поддаются никаким химическим реакциям как таковые. То есть соединения атомные поддаются, а атомы — нет.

В определенной мере на таком фундаменте, понятно, с большими поправками, строились дальнейшие исследования. Сэр Джозеф Томсон, британский физик, в конце XIX века занимался изучением воздействия электрического тока на разреженные газы и смог открыть электрон, то есть элементарную частицу, имеющую отрицательный заряд. Наименьший из тогда доступных к изучению. И поэтому Томсон предположил, что атом — это такая сфера, которая сама по себе положительно заряжена, но в ней внутри находятся электроны, которые отрицательно заряжены. И они друг друга уравновешивают таким образом.

Эта теория была потом развита Резерфордом, тоже британским физиком, ну как британским, он из Новой Зеландии был, который предложил планетарную систему. То есть как вот Солнечная система: в центре ядро, которое заряжено положительно, а вокруг него по орбитам летают электроны. И за счет того, что суммарный заряд отрицательных электронов уравновешивает положительный заряд ядра, сам атом электрически нейтрален.

Через два года, в 1913-м, никому тогда особо неизвестный датский физик Нильс Бор попробовал усовершенствовать планетарную модель Резерфорда. Он предположил, что атом должен подчиняться квантовым законам, то есть не таким, по каким работают макротела. Например, табуретка какая-нибудь. И он полагал, что электроны в атоме должны двигаться по определенным орбитам, причем они могут перескакивать с одной на другую, но вот между орбитами они быть не могут. Кроме того, ему удалось понять, что разные орбиты, которые он предложил называть энергетическими уровнями, могут содержать разное количество электронов. На первом — до двух, на втором — до восьми и дальше по нарастающей.

Все это первоначально не увязывалось с явлением радиоактивности, которое было открыто в 1896 году французом Анри Беккерелем. В принципе, еще за год до него немец Вильгельм Рентген тоже совершил открытие, связанное с радиоактивностью, но там у него радиоактивность-то была какая? Вызванная внешним воздействием на вакуумную трубку. А вот то, что открыл Беккерель, проистекало из неотъемлемых свойств самого элемента. Без всякого воздействия.

Да, сам по себе.

Уран. И открытие было совершенно чисто случайно. Но, в принципе, у Рентгена тоже все началось более или менее случайно: он не совсем то исследовал, что в итоге открыл. Более того, до Рентгена тоже проводились исследования и отмечалось такое же воздействие, но те, кто их совершал, как-то не придали этому особого значения, не публиковали никаких работ и не делали выводов. А вот Рентген опубликовал. Вот так вот.

И совершенно случайно у Беккереля фотопластинка засветилась, при том что она совершенно точно была завернута в черную бумагу и под действие солнечных лучей не подпадала. И поэтому он заинтересовался, обнаружил, что действительно соединения урана, которые у него лежали там сверху, излучают что-то невидимое. То есть про видимое-то как раз Беккерель знал, он именно это и пытался объяснить: почему соединение урана испускает видимый свет. А тут оно еще какой-то невидимый, еще и проникающий через черную бумагу, испускает. Это было в том числе увязано с открытием Рентгена.

И первоначально было сочтено, что все это должно благотворно влиять на здоровье. Хотя мы с вами знаем, что это не совсем так. А тогда не знали, поэтому Мария Склодовская-Кюри, когда занималась изучением урановых соединений, интенсивности его излучения в зависимости от условий, в итоге умерла от лейкемии, к сожалению.

Но до того, как она умерла, она обратила внимание, что на интенсивность излучения влияет количество, собственно, урана в соединении. То есть все остальное, видимо, не влияет. Также не влияющими оказались и внешние условия. Кроме того, Марии Кюри удалось обнаружить, что торий тоже проявляет подобные свойства и тоже испускает такие же лучи, что она предложила называть радиоактивностью.

Дальнейшие исследования Беккереля и других ученых обнаружили, что излучение поддается воздействию магнитного поля. И часть излучения отклоняется в сторону, а часть, наоборот, начинает идти по прямой линии. Те, которые идут по прямой линии, в итоге условились называть гамма-лучами. Те, которые отклоняются, образуют два потока: один из которых заряжен положительно, а второй, соответственно, отрицательно. Резерфорд занялся исследованием этих двух потоков и назвал, соответственно, положительные альфа-лучами, а отрицательные — бета-лучами.

Дальнейшие работы позволили Резерфорду установить, что альфа-излучение — это потоки ядер гелия, которые при этом просто ядра, то есть без электронов вокруг них. А, соответственно, куда делись электроны? Улетели. Это бета-излучение. Бета-излучение — это просто поток электронов, соответственно, оставшиеся без электронов ядра летят в альфа-лучах.

Да.

Так вот, устанавливали они это вместе с английским химиком Содди. И изучение этих лучей позволило сделать вывод, что альфа-частицы, будучи ядрами без электронов, могут использоваться, чтобы стрелять ими в атомы других элементов, попробовать перегрузить их и расщепить. А что значит перегрузить и расщепить, Ауралиен?

Я так понимаю, надо чем-то его обстреливать.

Да, вот этими самыми ядрами гелия, которые из альфа-лучей. Оно попадает в ядро, ядро становится слишком тяжелым для своей массы, разваливается на два, допустим. На самом деле не на два, а на два и еще частицы. Это мы так говорим в упрощенном виде.

И все равно оставался вопрос о том, что атомная масса у атомов слишком велика, если считать электроны и протоны, из которых состоит ядро. Плюсы и минусы. Напрашивался вывод, что там есть что-то еще такое интересное. Но это удалось прояснить только к 30-м годам. А в начале XX века было сделано также открытие изотопов. То есть атомов, которые в таблице Менделеева находятся на одном и том же месте, но при этом с точки зрения радиоактивности имеют разные свойства. То есть могут быть либо более быстро распадающимися, либо, наоборот, медленнее распадающимися, чем уже известные химические элементы. Хотя, вроде, такие же. Но вот их назвали изотопами, то есть, как бы это, от греческого «одно место». То есть они одно место занимают, но при этом они разные немножко. Типичный пример — это изотопы водорода: дейтерий и тритий.

Так вот, в попытках изучать далее атомы водорода Резерфорд стал пытаться выбить из него положительные электрические заряды каким-нибудь образом. Ему удалось понять, что ничего из этого никогда не выйдет. И он сделал вывод, что положительный заряд связан с ядром атома водорода каким-то фундаментальным способом. Поэтому он решил, что ядро водорода состоит из протона. Протон — это просто «первый» по-гречески. И сделал логический вывод, что водород не один такой, а, вероятно, остальные элементы тоже состоят из протонов. Соответственно, протоны положительные, электроны отрицательные. И вплоть до 30-х годов вот эта протонно-электронная теория господствовала за неимением чего-то лучшего.

Более интересно для нас сейчас то, что Резерфорду к 1919 году удалось при помощи альфа-излучения заставить ядро азота превратиться в ядро кислорода. Таким образом совершив первую ядерную трансмутацию.

Трансмутацию, да.

Да, это было сочтено за большой такой прорыв. В том смысле, что до этого считалось, что все попытки трансмутировать одно в другое бессмысленны, ввиду того что атомы одного, как я уже вам упоминал из первоначальной атомистической теории Дальтона, считались, во-первых, неделимыми, во-вторых, принципиально отличающимися от атомов других элементов. А тут оказалось, что можно превратить одно в другое. Еще немного — и можно превратить в золото свинец и так далее. Как оказалось, действительно можно, только смысла нет. Проще так золото выкопать.

Так вот, у Резерфорда в докторантах был один англичанин, Чедвик, который к 1932 году и обнаружил, почему эта атомная масса сильно превышает массу протонов, которые, по идее, должны там быть, и что там такое есть. Вот Чедвику не давало это покоя еще, когда он только начал работать с Резерфордом. А к 1932-му ему удалось установить, что все, кроме водорода, включает в себя в ядерном смысле еще и нейтроны. То есть частицы, которые никакого электрического заряда не имеют: ни положительного, ни отрицательного.

А у водорода почему нет нейтронов?

Потому что он и так…

Потому что, да, он маленький.

Он самый простой.

Самый простой. У него в ядре всего одна частица — это протон, вокруг которого летает один электрон. Больше там ничего нет. Понятно, что дейтерий и тритий как раз демонстрируют другие качества. Но мы говорим про обыкновенный простой водород.

И за счет вот этого открытия Чедвика удалось сильно продвинуть физику атомного ядра дальше. Потому что, когда Чедвик и его разные коллеги, в том числе, кстати, немцы, решили, что нейтрон, поскольку он не отталкивается от положительного ядра ввиду отсутствия у него заряда, может быть тем самым орудием, которое позволит выбить протоны из ядра. Почему это важно? Потому что таким способом можно было расщепить уран. То есть если Резерфорду удавалось и без этого расщеплять тот же самый азот, то вот с ураном такой фокус не прошел: он слишком большой. И вот как раз в 30-е годы начинаются серьезные исследования на тему расщепления, в том числе, урана.

Опыты показали, что какие там атомы ни бомбить частицами, нейтрон самый лучший. Именно потому, что он электрически нейтрален и не взаимодействует на отталкивание ни с электронами, ни с протонами. Следующее открытие совершил итальянец Энрико Ферми. Он обратил внимание, что если нейтрон сталкивается с легкими ядрами, у которых малое сечение поглощения, то это замедляет их. Замедление оказалось полезным для облегчения захвата нейтронов ядрами. То есть нейтрон, который замедлен, захватывается легче. Он так и назвал это явление замедлением. Типичный замедлитель — это, например, вода.

Да. Ну и не только. Парафин, например, тоже годится. То есть годится теоретически для атомной энергетики. Насколько я понимаю, использовать его невозможно.

И где-то к середине 30-х годов работы в области ядерной физики начали как-то скромнеть и тишать.

Из научных публикаций.

Да-да. То есть, например, в 1934 году Ферми удалось установить, что при бомбардировке урана нейтронами можно получить более тяжелые элементы, трансурановые, как он их назвал. Это тоже важно. В 1939-м стало известно, что ядро урана может почти напополам развалиться. И при этом из него вылетят два-три нейтрона. Что дает нам какую возможность?

Цепную реакцию устраивать.

Цепную реакцию, да. Потому что если мы выпустили один нейтрон, он породил таким образом еще два-три. И таким образом у нас получается самоподдерживающаяся и расширяющаяся реакция. То есть нам не нужно постоянно ничего туда облучать, оно само будет делиться. Главное, чтобы урана было достаточно.

Да, главное, чтобы его было достаточно.

И вот после этого всем стало ясно, что, по ходу, все научные работы по изучению физики ядерного распада урана пора засекречивать. А на эту тему, кстати, в Кремле тут же озаботились. Потому что уже во второй половине 30-х лучшему другу советских физиков на дачу стали поступать донесения разведки о том, что как-то ядерная физика на Западе поскучнела заметно. Все как будто к ней потеряли всякий интерес, что-то ничего не пишут, но при этом совершенно явно работают. Это все не к добру. Так что были сделаны соответствующие выводы, и работавшие, в частности, в Лос-Аламосе и вообще много где на Западе над атомными исследованиями господа оказались товарищами и нам все что можно слили.

Так вот, нас сейчас не интересует, собственно, атомная программа военная. Понятно, что там это тоже, конечно, важно для развития атомной энергетики. Потому что был, например, благодаря военным исследованиям создан первый атомный реактор — Чикагский реактор номер один. И за счет работы над ним, конечно, было создано атомное оружие. Но нас сейчас интересует мирный атом.

И сразу после войны пошли мысли о том, как бы направить энергию атомного распада в мирное русло. Например, в 40-х знаменитый ученый и нобелевский лауреат Сиборг говорил, что будут корабли с ядерными двигателями, чтобы летать с Земли на Луну, будут искусственные сердца с атомными двигателями, будут бассейны с плутониевым подогревом и многое другое. И чтобы это все продвинуть, Сиборг, и не только он, занялся работами над реактором на легкой воде, на основе которого американцы действительно много чего построили. Изначально морские атомные реакторы, атомную подводную лодку они первыми сделали. А потом и мирный атом.

Мы тоже не дремали. В 1946-м нам удалось запустить свой первый атомный реактор, так называемый Ф-1, в лаборатории № 2 Академии наук СССР. Меня всегда радует наша манера все называть. Лаборатория номер два. Интересно, что, кстати, мы изначально-то его не называли реактором. Мы его называли физический котел. Вот так странно.

Американцы вообще называли кучей.

Поленницей, да, они называли.

Это в Курчатовском институте, да, для тех, кто не понял, этот Ф-1 находился.

Да-да-да. Он сейчас… На него можно посмотреть. Он является музейным экспонатом.

На самом деле, да, многие страны так делали. У нас, например, в Стокгольме в КТХ первый ядерный реактор. На него можно посмотреть. Он находится до сих пор в комплексе Королевского технического университета. И там сейчас, я так понимаю, проводятся всякие мероприятия, потому что реактор, естественно, недействующий. Так что я подозреваю, что много где эти первые реакторы находятся теперь в виде экспонатов.

Ф-1 работал до 2012 года. Он просто использовался, разумеется, как учебное пособие. А так он работал. Его заглушили недавно, и теперь он просто музей. Его не стали никуда снимать, он где был, там и стоит, просто музей открыли в его здании.

Понятно, да. Он, конечно, был очень слабеньким по современным понятиям. Там тепловая мощность была от 100 киловатт до 1 мегаватта. Напоминаем, что у атомных реакторов, которые используются в энергетике, есть две мощности: тепловая, то есть тепло, которое они выделяют, и электрическая, то есть сколько электричества можно произвести. Понятно почему. Потому что они принципиально разным образом считаются. Электричество-то производится не самим реактором, как мы увидим дальше. А тепловая, понятное дело, энергия вот вокруг реактора непосредственно выделяется, потому что, собственно, то, что происходит в реакторе, в окружающую среду все это дело излучает.

Но нам удалось достичь немалых успехов. В 1950-м мы начали строить Обнинскую атомную электростанцию. И, несмотря на то что, в принципе, первый атомный реактор, который произвел какое-то пригодное для практического применения электричество, сделали американцы в 1951-м, извините, это в Айдахо у них был, но он был такой экспериментальный и очень слабенький. То есть все, что, в принципе, мог делать, — это обеспечивать электричеством сам себя и свою исследовательскую станцию. А вот к сети первую, то есть практически ощутимую для потребителей, построили мы. В 1954 году Обнинскую достроили, вывели ее на мощность 5 мегаватт по электричеству, и она, в общем, была подключена к общим сетям.

5 мегаватт, на самом деле, в масштабах сетей даже тогда было не очень интересно. Но уже через 4 года мы построили первую очередь Сибирской АЭС. Она, как и Обнинская, сейчас уже не работает. Она все-таки очень старенькая была, они не могут до бесконечности работать. Она уже имела мощность сначала 100 мегаватт, а потом, когда достроили все, что надо было, 600 мегаватт. Вот это уже очень серьезно.

Напомним, как это все работает. В качестве топлива атомная станция использует тепловыделяющие элементы, которые объединяются… Они выглядят как такие трубки, в которые друг на друга, вот как, знаете, бывают вот эти шипучие таблетки, витамины в таких трубочках…

Шайбы такие.

Шайбочками, да. Вот примерно такими же шайбочками или цилиндриками внутри этой трубки уложено ядерное топливо. В большинстве случаев это двуокись урана. Хотя есть и другие варианты, никто не запрещает. Эти трубки увязываются в своего рода вязанки, таким образом образуя тепловыделяющие сборки — ТВС. Сами трубки называются тепловыделяющими элементами, то есть ТВЭЛами. И они опускаются в активную зону реактора.

Мы сейчас такой достаточно отвлеченный реактор описываем, то есть в котором, например, в качестве замедлителя используется вода. И эти самые сборки подвергаются бомбардировке нейтронами. Чтобы нейтроны зря не тратить, активная зона окружена отражателем, который этим нейтронам не дает улетать и утекать в окружающую среду, возвращая их обратно.

Под воздействием нейтронов происходит цепная контролируемая ядерная реакция распада. Постепенно топливо выгорает с выделением тепла. Выгорает в фигуральном смысле.

Да, условно выгорает. И делятся его атомы на части, выделяя тепло. Потому что энергия никуда не девается, она во что-то должна перейти. В данном случае — в тепло. То есть подобно тому, что, попробуйте потереть энергично ладони одна о другую, часть кинетической энергии превратится в тепловую, нагрев вам поверхность ладоней.

И здесь, соответственно, вылетают нейтроны, нейтроны замедляются водой, вода нагревается, испаряется. Замедленные нейтроны лучше ловятся и лучше таким образом поддерживают атомную реакцию. И постепенно вот эти осколки, на которые разваливаются атомы, они тоже поглощают нейтроны. А из-за того, что осколки-то — это уже не первоначальное соединение, они нейтроны уже не отпускают. Так они в них и сидят.

Да. То есть, по сути, атом урана распадается на два куска, которые являются самостоятельными химическими элементами. Я не помню, на что они конкретно распадаются. В основном, если мы говорим о двуокиси урана, 96% отработанного топлива… Почему отработанного? Отработанность — это уже не поддерживающее цепную реакцию. Критерий такой.

Слишком малая концентрация там.

Да. Отработанное топливо — это все тот же уран на 96%, еще 3% — это осколки получившиеся, и еще там 1% — это, по большей части, плутоний, и еще там по мелочи всякие трансурановые элементы.

Понятно, да. То есть они разваливаются на куски. Это все заставляет нагреваться активную зону. И теплоноситель. Это может много чего быть. Например, на подводных лодках употреблялись в качестве теплоносителя жидкие металлы. Всякие: свинец, натрий, еще что-то. Но обычно в мирном атоме используется вода.

А дальше все работает, как в принципе в любой теплоэлектростанции. То есть теплоноситель заставляет кипеть воду в отдельном котле. Нет, можно, конечно, сделать все и попроще, но будет радиационно небезопасно и сильно теряюще по мощности, поэтому бессмысленно. Начинает кипеть вода в котле, вода превращается в пар, пар крутит турбины, турбины крутят генератор, генератор вырабатывает электрический ток. То есть принципиально от теплоэлектростанции это отличается тем, что вместо котла, в который в топку закидывается уголь или сжигается газ, у нас есть активная зона реактора, в которой происходит выгорание. А так принцип тот же самый. То есть образуется водяной пар, который крутит турбину. Как и в других теплоэлектростанциях.

А хорошо, вот выгорело наше атомное топливо. Дальше что?

Вынимать его надо.

Надо вынимать, да. Для начала все осложняется чем? Тем, что продукты деления по-прежнему очень активны. То есть они продолжают излучать. Альфа-, бета-, гамма-излучения. То есть они бессмысленны в смысле цепной реакции, но излучать всякое ненужное для промышленного применения они продолжают. И при этом излучении они нагреваются где-то градусов до 300 по Цельсию.

Да, поэтому, кстати, тут еще проблема есть какая. Почему современная ядерная энергетика такая дорогостоящая? Потому что в ней предусмотрены разного рода защитные механизмы. Например, вот описанная уже ранее Домниным активная зона реактора. По сути, это такая большая яма в бетонном таком… Представьте себе такую здоровенную бетонную площадку, очень толстую, там несколько метров толщиной она. И в ней яма. И вот в эту яму опускаются, собственно, вот эти стержни, где вода, все вот это происходит, описанное ранее.

Но проблема есть какая: если у вас реакция вдруг по какой-то причине перетекает в неуправляемую, у вас начинает все плавиться. То есть активная зона реактора может расплавиться. Так вот, для того, чтобы то, что там вдруг расплавилось, никуда не утекло в грунтовые воды, под современным реактором еще строят такую, по сути, ловушку бетонную, в которую то, что расплавится, упадет. Все это можно сверху будет засыпать чем-нибудь, и, в общем, как Чернобыльская АЭС в конечном итоге получилось, там саркофаги всякие, вот это вот все.

Или сверху что-нибудь еще навалить.

Да, есть вариант. Сверху, как правило, используется емкость, как крышка, покрывающая активную зону, емкость с борной кислотой. Если там что-то начнет плавиться, то емкость разрушится, борная кислота выльется вниз и таким образом прекратит реакцию. Потому что бор — это очень хороший поглотитель нейтронов.

Если не нужно прям так все кардинально решать, можно остановить реакцию иным способом. Есть графит, который тоже поглотитель, хотя и не такой классный. Из него делают стержни, которые опускаются сверху в активную зону. Мы уже рассказывали вам, когда говорили про чернобыльскую аварию, что с этим есть небольшая засада. Дело в том, что, когда опускаются стержни, они выталкивают воду, которая тоже поглотитель. И из-за этого на какое-то время реакция вместо того, чтобы прекращаться, наоборот, будет разгораться. Что и кончилось печалью 4-го энергоблока. То есть там технологически был недостаток, не было предусмотрено все это.

Да, причем он был никак не описан в инструкциях, и поэтому о нем как-то никто и не подумал. И все.

Потом вот то, что я сказал, что это отработанное топливо. Что с топливом-то?

Да, с топливом. Значит, с топливом для начала кидаем его года на три-четыре в бассейн. Цель тут двоякая. Первая: несколько метров воды достаточно надежно защищают от радиации. Цель вторая: вода будет забирать на себя тепло, которое оно все эти годы… Ну, смотря что именно там в составе, смотря какой период полураспада у всего этого получится. Может быть два года, может быть три года, может быть пять лет. И, значит, оно соответственно там будет отдавать тепло в воду, а зловредного излучения не будет.

И излучение будет поглощаться водой.

Водой, да. Правда, бывало всякое. Главное, чтобы вода не испарилась.

Да. У нас был один случай, когда в 1957 году на предприятии производственного объединения «Маяк», который также известен по городу, который там рядом… Челябинск-40 был изначально, или просто Сороковка. В 1966-м мы переделали в Челябинск-65. Сейчас он Озерск, насколько я помню. Все равно многие продолжают называть Сороковкой. Кто читал Беркема аль Атоми, тому понравится Тридцатка. Это как раз оно, навеянное.

Так вот, там в 1957 году получилось так, что система охлаждения в одной из емкостей, в которых отстаивалось в воде отработанное топливо, перестала работать. Вода же тоже не может до бесконечности нагреваться.

Она испарится, да?

Вода, да, вся к чертовой матери испарилась. И после этого где-то на 100 тонн в тротиловом эквиваленте бомбануло, сорвав бетонную крышку с этой емкости, которая, если что, в 2 с чем-то метра толщиной. Ее унесло на 25 метров в сторону. И то, что было внутри, радостно поперло на свободу, вручив где-то 5000 сотрудникам комбината по 100 рентген каждому где-то. Все остальное улетело на 300 километров и образовало Восточно-Уральский радиоактивный след.

Если хотите еще почитать, можете попробовать почитать о Кыштымской аварии. Там просто самый близкий, не секретный город был как раз Кыштым. Поэтому в Советском Союзе…

Озерск был засекречен.

Да, Челябинск-65 — это все. Все эти номерные города у нас всегда какие-то абонентские ящики.

Ну и потом там Кыштымские карлики.

Кыштымские карлики, да, завидное явление было.

Да, у нас история такая какая-то. Бабка-алкашка, шизофреничка, заявила, что некий голос велел ей идти на кладбище и там найти какого-то Андрюшу, или как она там называла. Поскольку разные голоса к ней обращались регулярно, она ничуть не удивилась и пошла, забрав какое-то там существо. В общем, темная история, что это было за существо.

Ну так вот, ладно, существа существами, а у нас все еще лежат пять лет уже эти самые отработанные…

Да. Причем надо сказать, что все это всегда очень прикольно выглядит, потому что там есть черенковское свечение.

Да-да-да, оно синеньким светится.

Синеньким светится, да. То есть бассейн, там обычно несколько метров воды. Кстати, да, всякие там активные зоны реакторов, например учебных и прочих, они тоже бывают вот такие с водой. Заглядываешь — там прямо светится внизу, в глубинах, знаете, вот как будто оттуда сейчас полезут ктулхи или еще кто. Все это выглядит, конечно, очень прикольно. Обычно синим, но я слышал, что и зеленым тоже бывает. Но обычно синим. То есть в кино, где радиация вечно светится зеленым, это просто экстраполяция вот этих вот солей радия, которые использовались для часов, стрелок, чтобы светиться, и тому подобного.

Да-да-да. Вот поглядите в интернете: черенковское свечение. Очень красивые есть фотки. Выглядит прямо здорово. Эффект назван в честь… Если вы видите это свечение не с глубины метров 5–7, то…

Бегите!

Я даже не знаю. Можете, в принципе, остаться и полюбоваться, а то умрете усталым.

Так вот, ладно. Достали мы эти самые отработанные, отлежавшие 5 лет положенных ТВС. Мы не можем их просто отнести на помойку, потому что они все равно останутся…

Всякое излучение выкидывать вокруг себя.

Да, много веков они еще будут. Значит, что с ними можно делать? Во-первых, у нас, например, в России применяется PUREX-процесс, который позволяет выделить максимум полезного из этих сборок: уран и плутоний, которые можно пустить обратно в топливо. Но, понятно, все-все-все так утилизировать не удастся. Как мусорщик, вас уверяю, что при любой утилизации образуются свои отходы. Это очень хороший способ установить, какая реальная мощность утилизирующего предприятия: посмотреть на образуемые отходы.

Причем в этом случае отходы будут еще более ядреные.

Да, отходы будут совсем ядреные. На тысячелетия ядреные. Значит, вариантов, что с ними делать, много. Можно просто выкинуть их, закопать.

Куда-нибудь закопать в какой-нибудь отработанный песчаный карьер, но это все плохо кончится. Теоретически можно будет, наверное, когда-нибудь, когда мы, конечно, одолеем управляемый атомный синтез, сделать из них тоже какое-нибудь полезное топливо. Но пока мы этого не сделали, у нас пока долгосрочное хранение.

Как это обычно выглядит? Сначала проходят процедуры витрификации. Это значит, что насыпают туда стеклянных шариков, вроде тех, на которых американцы подскальзываются в комедиях. Все это разогревают и перемешивают до однородного состояния. Зачем стекло? Затем, что стекло химически инертное, не вступает ни в какие реакции. Соответственно, все это в стекле, как мясо в холодце, будет. И ни во что вступать не станет.

Потом это все берется в расплавленном, докрасна разогретом виде, наливается в специальные бочки. Бочки эти делаются из особой стали, которая теоретически должна 100 тысяч лет спокойно стоять, пока они там не перегорят окончательно. Для понимания: эта хрень продолжает излучать вокруг себя. Альфа-, бета-, гамма-излучение из нее по-прежнему продолжает проистекать. То есть она постоянно фонит некоторым образом.

После чего их теоретически надо куда-то захоранивать. Но все это связано с тем, что, как только кто услышит, что строится хранилище, тут же начинается визг. У нас, например, их частью на «Маяке» хранят, а частью в бывшем Томске-7. Это город Северск сейчас. Там Сибирский химический комбинат, они специалисты по подобным делам.

У американцев в Нью-Мексико, благо там у них пустыня, никто не живет, относительно недавно устроили хранилище. Они сделали как? Там на глубине свыше полукилометра пласт соли. Ну, вот вроде как у нас соляные шахты, добывают там бульдозерами под землей. Вот такой.

Почему это важно с солью? Потому что, если вдруг какая-нибудь из бочек протечет, то соль это не позволит им, коркой окружая, уйти. Просто потому, что, если, допустим, грунтовые воды и прочее, они эту соль как бы цементируют. Соответственно, оно должно в соляной корке лежать до скончания веков. Они туда скидывают военные отходы от всяких военных экспериментов, атомное оружие, реакторы для всяких там авианосцев и тому подобное. Ну и да, вот примерно так это все и лежит.

Причем, кстати, есть еще такая проблема. Вот пройдет там 3000 лет каких-нибудь, да? Представим, что, не знаю, там какая-нибудь крито-микенская культура заложила хранилище атомных отходов. А как мы поймем, что это хранилище атомных отходов? Никак.

Остается надеяться, что там будет написано на том линейном письме, которое мы расшифровали, а не на линейном письме, о котором мы ничего не понимаем. Или, например, Хараппская цивилизация. Мы не знаем, что они писали. Поэтому сейчас эти хранилища маркируют как-нибудь так, чтобы было понятно даже тупым, даже через тысячи лет.

По ходу развития всего этого американцы в 1954 году создали атомную подводную лодку «Наутилус», первую в мире, и отправили ее к Северному полюсу. Она добралась и вернулась. Зачем это именно подводной лодке? Затем, что если подводная лодка сейчас либо атомная, либо дизель-электрическая. Дизель-электрическая на электродвигателях перемещается в подводном состоянии, но, поскольку электроаккумуляторы не вечные и когда-нибудь сядут, ей придется всплывать и идти у поверхности на дизельном двигателе, который всем хорош, кроме одного: ему нужен кислород. Причем воздуха. То есть надо поднимать шноркель. Вроде как, когда плаваешь с маской, вот у подлодок так же.

А атомному реактору ничего этого не нужно. Его раз зарядили, он будет очень долго.

Лет 20 плавать.

Да, лет 20 плавать, и ничего этому не надо. Есть, конечно, свои минусы. То есть мы уже рассказывали вам про разные аварии на атомных подводных лодках. То же самое верно, например, для какого-нибудь атомного авианосца или атомного крейсера, или чего-нибудь там еще. То есть, если в него в бою попадут, что вообще в бою случается, то он тут же превратится в очаг радиоактивного поражения. На радость окружающим, конечно. Он быстренько потонет и будет излучать уже под толщей воды. Это тоже не очень приятно. Это все равно не очень, во-первых, приятно для экологии, во-вторых, все, кто рядом были, успеют схватить дозу радиации.

Ну вот, раз так хорошо пошло с кораблями, то было решено заняться и другими применениями. Вот Сиборг там про сердца всякие говорил, про бассейны с плутониевым подогревом. Поэтому и нашими, и американцами начали разрабатываться на базе мирного атома атомное все. Например, американцы пытались в 50-х создать танк TV-1, который должен был нести атомную силовую установку. Благо, к середине 50-х атомный реактор удалось поуменьшить. И он мог 500 часов практически гонять без замены топлива. Получалось очень круто. Расчетный запас хода — 6500 километров. Понятно, что в реальных боевых действиях он столько не проедет.

Да, но тут начались действительно вопросы. Типа того, что экипажи тоже не проедут ни 6000, ни сколько. Причем ни в боевых условиях, ни в каких. Они не могут столько времени там сидеть без того, чтобы их сразу после этого не хоронить. То есть получается вопрос: а зачем такая дальность хода, если нужно постоянно тасовать экипажи? Получается, что маленькая как бы и все.

С узким местом становится экипаж, а не горючка.

Та же самая проблема постигла все прожекты по созданию атомных автомобилей. У американцев было два: один такой чисто концептуальный, второй несколько более близкий к реальности. Но там, например, предполагалось, что силовая установка будет расположена сзади, а спереди будет багажник. И эта самая силовая установка будет по вырабатывании топлива просто целиком оттуда выниматься, и вставляться новая. Но, опять же, во-первых, если на танк еще можно было впихнуть реактор, более или менее позволяющий ездить, то вот на автомобиль такого маленького сделать не удавалось. И потом вопрос об экранировании тоже стоял ребром.

А самое главное, у автомобиля есть дурная привычка попадать в ДТП. Я, например, недавно в одном побывал.

Да ладно.

На такси ехал, да, и какого-то деда таксист стукнул сзади в бампер. А вот если бы сзади был атомный реактор, ехали бы мы чуть-чуть побыстрее, тогда я даже не знаю, что было бы.

Домнин не доехал бы на подкаст.

Да. Ладно Домнин бы не доехал. Половину, наверное, Москвы пришлось бы выселять из окрестностей Таиланда после ДТП.

Получалась какая-то фигня, так что идеи с атомными автомобилями пришлось оставить до «Фоллаута». Место коллапса получилось с самолетами. Сначала за дело брались американцы. Они попробовали сделать самолет на базе устаревшего стратега.

Стратегического бомбардировщика.

Да-да-да. Уже как бы B-36 Convair, который не жалко было испортить. Он уже весь устарел, куда его девать-то. Поэтому они попытались как-то на него приспособить реактор и поняли, что ничего не получается, ввиду того что по всем расчетам выходило: реактор, который мог бы оторвать его от земли, весит слишком много, чтобы он мог оторвать его от земли. Замкнутый круг получается.

Они немножко схитрили. То есть они оставили старую традиционную силовую установку с винтовыми двигателями, толкающими, но пришпандорили по краям крыльев турбины. И вот эти турбины, собственно, запитывались от реактора. То есть самолет взлетал на традиционном, а потом уже включал эти турбины, что позволяло ему лететь. Но, сами понимаете, при взлете и посадке требуются не те мощности, что при крейсерском полете. Летел он медленно, печально и оставлял за собой из этих турбин задорно потрескивающий след.

Проблема в том, что даже такой реактор, который можно хотя бы в полете включить, чтобы он мог нести самолет, им пришлось сделать максимально примитивно. То есть, например, система воздушного охлаждения работала как у двигателя внутреннего сгорания. То есть просто воздух снаружи задувает в активную зону и выдувает.

И выдувает его. Здорово. То есть у тебя активная зона реактора продувается.

Продувается фактически, да, получалось так. Короче, за этим самолетом еще должен был тащиться самолет РХБЗ на тот случай, если он упадет, чтобы тут же высаживаться, оцеплять, прогонять всех и говорить, что разбился НЛО.

Да, мы знаем, как это бывает. Тут же набегают всякие, начинают тащить все домой: фольгу, пришельцев, трупы. Потом будут жаловаться на дурное самочувствие. В общем, американцы решили, что что-то из этого не выходит.

Тогда взялись наши. У наших был к тому времени уже реактор на быстрых нейтронах, то есть без использования замедлителя. Вот этот самый реактор, который легче получался на единицу массы.

Объема, да.

Да, тут, наверное, даже масса, потому что возить надо тяжелое. И получалось, что у нас самолет действительно летал как надо. Мы сделали его на базе Ту-95. Это тоже стратег такой, турбовинтовой. И он у нас нормально стал летать. В общем, совершил, по-моему, свыше 30 полетов, имел защиту экипажа, которая, в принципе, была осуществлена достаточно для безопасной эксплуатации. Но к 60-м годам по ряду причин…

Первая причина — это Хрущев со своими инициативами о том, что нам ничего не надо, нам надо ракеты. Все эти анекдоты, которые мне отец пересказывал, про то, что мы подлодки отправим ловить рыбу, что-то там еще такое, про него так и рассказывали. Это как раз про его инициативы.

Вторая причина. Хорошо, если мы говорим о непрерывном полете, это прекрасно. Но экипаж-то все равно будет уставать. То есть выгода получается не такая, как она в теории. А если его использовать как коммерческий, это прекрасно. Но защиту-то удалось сделать только для кабины. И все, что мы положим туда в качестве груза, все будет облученное. И зачем оно нужно?

Да. То, что в качестве груза будет облученное, это полбеды. Если там люди будут сидеть и облучаться, то это будет не очень хорошо.

Это совсем скверно. Короче, было решено, что, хотя оно действительно летает, практически оно невыполнимо. Так что с той поры атомолеты как-то вышли из моды. Потому что, во-первых, стратегические бомбардировщики перестали нуждаться в такой дальности лета. Во-первых, их частично вытеснили ракеты, здесь Хрущев был прав. Во-вторых, сами бомбардировщики стали нести ракеты.

Крылатые, да.

То есть им не нужно уже так далеко лететь было. Ну и, в-четвертых, появилась отработанная технология заправки в воздухе. То есть, в принципе, стратег может барражировать столько же, сколько и этот самый атомолет, пока не устанет экипаж. То есть получается, что большой разницы нет.

То есть, резюмируя, атомные силовые установки себя показали хорошо, во-первых, на электростанциях. Которые большие, у которых рядом есть целый водоем для охлаждения. У всех атомных электростанций рядом такое водохранилище, либо отдельное, либо не отдельное. Вот, например, когда пытались протолкнуть прожект с атомными электростанциями в бассейне Рейна, то предполагалось, что охлаждать их будут реки этого самого бассейна Рейна. Но посчитали-посчитали и поняли, что ряд этих рек прогреется градусов этак до 50.

Ух ты.

Да, не надо нам такого счастья.

Вареная рыба будет у нас с утра в реках.

Да, сразу, так сказать. Получится, как в мифических германских рассказах про страну Кокейн, где мечтает жареный карась, вися на ветке какой-то там ели, чтобы все его скорее съели.

А свиней в боках ножи: отрежь — на место положи.

Да. И корабли, которые, опять же, ходят по воде. Опять же, они большие. Атомные ледоколы очень хорошо работают, потому что ледоколы-атомоходы работают за Полярным кругом. Там им особо заправляться часто негде и незачем. Поэтому вот хорошо идет. И подводные лодки, опять же. То есть в чем плюс? В том, что большой запас автономности у атомной силовой установки. Минус в том, что она большая, тяжелая, нуждается в охлаждении. Ну и в особом режиме. То есть предположить, что какому-то Васе можно выдать атомный автомобиль и рассчитывать, что Вася не устроит атомную аварию очень скоро, очень наивно.

Домнин, мы с тобой про самолеты сказали, но мы с тобой не сказали про «Буревестник».

«Буревестник», «Буревестник»… «Буревестник» — это межконтинентальная крылатая ракета с ядерной энергетической установкой, которая летает, круги накручивает вокруг земного шара. Пока ты ее ищешь, я расскажу в двух словах, что это такое. Это отечественная разработка, понятное дело. Ничего про нее не известно, кроме того, что она здоровая, что пипец, и запускается, я так понимаю, она с самолетов. Летает она неизвестно как. Некоторые считают, что у нее прямоточный двигатель, то есть то, что Домнин описал, когда там самолет РХБЗ еще должен лететь. Некоторые считают, что турбореактивный двигатель. Как это должно сочетаться с ядерным реактором, я, честно говоря…

Прямоточный, строго говоря, не обязательно нуждается в ядерном реакторе. То есть прямоточный — это что? Представьте самолет, у которого такой короб вдоль корпуса, перпендикулярный. И вот внутри, между внутренними стенками этого короба и внешними стенками корпуса — это, собственно, прямоточное пространство, в которое воздух как бы втекает. Там подрывается топливо, и с хвостовой части вырывается реактивная струя, и все это несет. Это предполагалось даже для пассажирских перевозок в качестве концепта через суборбитальные перелеты. Такое есть. Это не просто теория.

Ну вот, собственно, не первый раз делается такое. Американцы тоже такое делали. У них был проект «Плутон», так называемый, который был примерно про это же. Но не будем мы распространяться далее про «Буревестник», потому что про него практически ничего не известно. Это засекречено все. Новая какая-то такая вот ракета, она была в марте 2018 года показана, то есть 5 лет назад. Понятно, что про нее не известно ровным счетом ничего, кроме того, что она вроде как на ядерном двигателе может летать бесконечно.

Не до бесконечности, но очень долго.

Но пока мы не дошли до подобного, на практике у нас остаются старые добрые атомные электростанции, которые, например, в России вырабатывают существенную часть нашей электроэнергии. По-моему, около 16%. Это очень много. Я знаю страну, где больше, — Франция. У них больше половины вырабатывается на АЭС.

Да, у них действительно было… Сейчас у них какие-то пошли странные телодвижения по поводу того, что ради зеленой энергетики все это надо прибить.

Нет, это у немцев такие телодвижения. Французы, мне кажется, более прагматично к этому относятся. Они сказали: вы хотите — ради бога, убирайте, мы не будем.

И правильно сказали, да. Потому что у атомной энергии действительно есть целый ряд преимуществ, которые нужно очень серьезно рассматривать. То есть с точки зрения топлива для атомных электростанций мы сейчас находимся, даже если прямо еще планету на них перевести, на таком уровне, что они практически неисчерпаемы. То есть на тысячелетия вперед разведаны запасы урана. Не говоря о том, что будет идти прогресс технологий, вероятно, даже получится больше. Кроме того, мы можем открыть новые запасы, как вышло с нефтью, например, и газом.

В принципе, атомная электростанция достаточно безопасна. В том смысле, что ТЭС, например, постоянно горят. Это их, к сожалению, неизбежная проблема. ТЭС, кстати, в своем дыме выбрасывают значительное число радиоактивных частиц. Уран любит связываться с углем в каких-то, конечно, следовых количествах. Но, учитывая, сколько сжигает в сутки типичная ТЭС, это получается уже значительно. К ним не надо подвозить постоянно эшелоны с топливом. Вообще вопрос снабжения такой относительно легкий. С точки зрения экономики тоже получается, в принципе, дешевле, чем с ископаемым топливом, если делать скидку на некоторые моменты, типа, к примеру, затрат на строительство.

Потому что у ряда западных стран есть такая проблема с тем, что, например, с удорожанием ископаемого топлива сама по себе стоимость строительства становится очень высокой. Я могу про это немножко побольше рассказать, потому что я, как уже рассказывал в одном из послешоу, выиграл на благотворительном аукционе ядерный реактор.

Лекцию про ядерный реактор.

Да, лекцию про ядерные реакторы с одной из моих коллег, которая, кстати, из Монголии. У нее вообще муж русскоговорящий. Он швед, но русскоговорящий. Поэтому она знает неприлично большое количество русских слов. И она училась в уже упомянутом Королевском техническом университете по специальности «ядерная физика». То есть она специалист по, собственно, реакторам и ядерной физике. Но работает не по специальности, потому что Швеция длительное время все это дело как-то норовила закрыть.

С 1986 года или даже раньше, с «Тримайл-Айленда», на самом деле, с инцидента на «Тримайл-Айленде», Швеция собиралась закрывать реакторы. Но теперь, когда электричество подорожало, как-то все резко передумали. Теперь думают, как бы их подольше, так сказать, поэксплуатировать. И, может, еще какие новые построить. Как быстро переобулись, называется.

И одна из тем того, о чем говорилось… Я тебе, Домнин, пока я говорю, скинул, кстати говоря, документ, на который я сейчас буду ссылаться. Он не для публичного использования, но, тем не менее, чтобы ты мог ознакомиться. Самую большую часть того, чтобы построить атомную электростанцию, на самом деле, занимает процесс ее проектирования, разработки, сертификации, а также строительство. Именно вот 70% от этих материальных затрат уходит на металл, бетон и прочее оборудование, которое должно там быть.

Меня радует, что в этом файле такой глоссарий. Турбина — большая штука на электростанции, которая вращается горячим паром.

Все для народа.

Все для народа, да. Но я сразу сказал, что я там слабо разбираюсь в теме, не настолько сильно как специалист, поэтому мне лучше объяснять так, как будто я ничего не знаю. Вот если ты промотаешь чуть вниз, на 16-ю страницу, которая озаглавлена what makes them expensive, вот там как раз и будет расписано, на что уходят деньги. Деньги больше всего уходят именно на то, чтобы электростанцию построить. Плюс уходит, понятно, какое-то количество на то, чтобы покупать ядерное топливо, чтобы ее эксплуатировать. Есть налоги на ядерную энергетику там, где считают, что от нее нужно избавляться. Но самые большие затраты, конечно, уходят именно на постройку. И вот, как ты увидишь на странице следующей, она и пишет, что 80% уходит на инженерные работы, на проектирование и непосредственно на постройку.

То есть она мне сказала так: такого количества бетона и такого количества металла, которое нужно потратить, плюс всякого там хитрого оборудования, плюс оборудования, которое предназначено для того, чтобы безопасность обеспечивать в случае аварии, и всякие там дополнительные системы, например какие-нибудь дизельные двигатели, которые будут электричеством обеспечивать, чтобы все работало, если все там расплавится, чтобы можно было все это делать, вот эти штуки стоят денег. И более того, с течением времени, как она мне объясняла, по сравнению с 60-ми и 70-ми годами XX века цена всего этого дела выросла, и выросли требования к безопасности эксплуатации АЭС. То есть для того, чтобы минимизировать случаи «Тримайл-Айленд», Фукусима, Чернобыль, чтобы, если что-то бахнет, было не так все, как было.

Печально и плохо, как в упомянутых случаях.

Ну и понятно, что все эти дополнительные требования безопасности удорожают.

Тут надо еще понимать, что в разных странах стоимость различается разительно. У нас и у китайцев за АЭС где-то в 3000 мегаватт получается цена в 7–9 миллиардов долларов. А, например, у американцев за то же самое — 30 миллиардов долларов. Связано с зарплатами.

Частью с зарплатами, частью с характерным для американцев воровством при таких проектах.

Воровство везде есть. Но надо понимать, что везде разный уровень благосостояния, разные зарплаты. То есть та зарплата, за которую соглашаются работать российские или китайские ученые или проектировщики, может быть ниже, чем та зарплата, за которую соглашаются работать американские. Это надо понимать.

Кроме того, надо понимать, что, поскольку идет технологическое усложнение строящихся атомных электростанций, особенно электростанций поколения III+ и планируемых в 30-е годы поколения IV, они строятся, по сути, как головные модели. То есть первая электростанция поколения III+ будет стоить существенно дороже просто потому, что пока не включился эффект масштаба. То есть мы учимся ее строить. Мы не знаем в точности, что нам нужно, и поэтому на это уходит очень много денег. Мы знаем, что нам нужно построить в конечном итоге, но, поскольку еще технология не отработана и у нас там каждая деталь производится, условно говоря, в первый раз, все это стоит денег. То же самое, что с авианосцами. Например, головной корабль, любой практически головной корабль, что авианосец, что какой-нибудь крейсер, что угодно, обычно стоит дороже, чем последующие корабли серии. И чем больше у вас серия…

Просто еще не налажено ничего.

Естественно, да. Чем больше у вас серия, тем больше у вас экономия масштаба получается. То же самое здесь с реакторами. У вас уже готовый для него стапель, то-се, отработанные производственные детали, однотипные. То есть вы построили станки, вы построили оборудование, обучили людей, и теперь все это вы можете использовать, чтобы строить вторую, третью, четвертую, пятую, десятую электростанцию.

Как с консолями примерно так же выпускается.

И исходя из всего вот этого, на самом деле много всяких тут есть факторов, которые приводят к тому, что все становится дороже в строительстве АЭС. Все вот эти факторы приводят к общему дорожанию вообще нашей жизни. Оно приводит к тому, что АЭС сейчас могут строить считаное количество стран. Просто потому, что очень немного стран знают, как это делать и как это делать за более или менее адекватные деньги. Россия, например.

Да, Россия, Китай, США. То есть вот я ее спрашивал, говорю: кто у нас умеет и могет? Она говорит: Россия, Китай, США, может быть, Франция, может быть, Великобритания. То есть вот такие традиционные ядерные державы, которые имеют ноу-хау, которые продолжают заниматься разработками. И она, конечно, больше про Россию и про Китай говорила. Потому что экономически проще всего строить в России и в Китае. Просто тупо дешевле. Так что с ценой дела обстоят вот таким образом.

Поэтому сейчас перспективы туманны. У нас, например, отрасль развивается. Мы относительно недавно построили плавучую АЭС, которая на северах запитывает. У нас строятся новые атомные ледоколы. Мы по всей планете строим всякое для желающих, вызывая, кстати, вопли о зависимости от России и так далее. Никогда этого не было — и вот опять. Если вы не умеете, то кто виноват-то? Научитесь, делайте, кто вам мешать будет.

И, по всей видимости, на Западе мы развития темы не увидим, ввиду того, что там сейчас в фаворе возобновляемые источники, Грета Тунберг и так далее.

Да-да. Швеция, например, имеет большие водные территории. И одна из самых известных и самых крупных компаний в мире, которая строит морские ветряки, находится как раз здесь. Эти ветряки строят там вообще, конечно, в каких-то астрономических количествах. Но надо понимать, что ветряки, как и АЭС, — это сложное технологическое сооружение. Не такое сложное, как АЭС, понятное дело, не такое опасное. Но, тем не менее, туда уходит очень много бетона, туда уходит очень много пластика. То есть то, что люди не знают.

Который, кстати, потом неизвестно как перерабатывается.

Да-да-да. То есть ладно там переработка, но факт тот, что его нужно произвести сперва. А производство пластика — это тоже достаточно грязное производство.

Но это же будут производить где-нибудь в Бангладеш.

Да-да-да. С этой точки зрения, конечно, там все в порядке. Но все эти турбины тоже не тривиальны в производстве, их надо обслуживать. А ну как там что-то сломается? Нужно туда плыть на лодке, залезать на нее, что-то с ней делать. Они здоровые, там по несколько десятков метров у них размах этих лопастей. То есть если там что-то произойдет экстраординарное, нужно будет их чинить — это тоже недешево. То есть там выгода тоже не сказать, что сильно очевидна.

Но я вижу это следующим образом. Я думаю, что возобновляемая энергетика будет сосуществовать с ядерной. Ядерная энергетика полезна там, где у вас нет солнца, там, где у вас нет ветра, там, где у вас может выпасть снег, и ваши солнечные панели завалит этим самым снегом. Если у вас вдруг все это есть в ассортименте — например, солнце, ветер, воздух и вода — ваши лучшие друзья, ради бога, стройте.

Вот я наблюдаю просто у себя, хожу здесь гулять, выхожу в обед прогуляться. Я вижу, что шведы устанавливают активно солнечные панели на крышах своих частных домов. Проходил буквально сегодня. Стоит грузовичок, там Svea Solar company устанавливает солнечные панели. То есть там мужики забираются на крышу, на черепицу, прямо там делают какие-то растяжки алюминиевые и вот на них ставят солнечные панели. Видимо, это экономит деньги. Причем, более того, это экономит деньги, судя по всему, и для жилищных кооперативов, членом которого я являюсь, ведется активная работа: устанавливайте на крыши домов.

Я вижу, что новые дома, которые строятся, сразу с солнечными панелями. Это позволяет экономить. То есть мы в некоторых местах нашей планеты переходим от централизованного такого вот энергоснабжения к более децентрализованным системам. Это, кстати, тоже один из моментов, который постепенно начал делать менее выгодным строительство крупных производителей электроэнергии, то есть АЭС в данном случае. Потому что, например, по состоянию на 50-е и 60-е в большинстве стран, у нас тем более, но, например, у американцев, строительство электростанций было сильно зарегулировано. И поэтому крупные были выгодны. Постепенно с либерализацией пошло так, что…

Ну вот типичный пример, который наглядно иллюстрирует проблемы, которые могут возникать с крупными производителями электричества, — та же самая Швеция. Швеция, как вы знаете, вытянута с севера на юг. Очень длинная страна. По территории она одна из самых крупных в Европе. При этом значительная часть населения живет на юге. Швеция на севере имеет огромные запасы гидроэлектроэнергии. То есть есть реки, которые можно перегородить плотинами. Причем, более того, там эти плотины стоят, стоят гидроэлектростанции, производится электричество, и очень-очень много.

Но есть проблема. Все это электричество на севере никому не нужно. Потому что там никого нет. И в основном на севере живут либо какие-то саамы, которые выращивают оленей и катаются в оленьих упряжках. Им это электричество до лампочки, оно им не нужно просто. Они живут традиционным образом. Либо там какие-то промышленные и шахтерские предприятия, которые, собственно, используют его для освещения. Но, опять же, они не потребляют столько, сколько производится.

Поэтому это электричество мало произвести, его нужно еще доставить к потребителю. А потребители находятся в южной трети Швеции. То есть большая часть населения живет в южной трети Швеции, от Стокгольма и на юг, к Мальмё и так далее. И вот там-то как раз все шведские АЭС, они как раз расположены в южной части, в южной трети Швеции. Поэтому мало электричества произвести, нужно его доставить. И если у вас вдруг постиндустриальная экономика, вы не нуждаетесь в большом количестве электричества непосредственно для производства, для выплавки чугуна, алюминия — это энергоемкие производства, алюминий, это очень много электричества надо, — то вам, в принципе, может быть достаточно того, что у вас производят ветряки, солнечные панели, и вы локально это произвели, локально потребили. Вам не нужно электричество гонять через десятки, сотни километров или тысячи.

То есть в некоторых случаях ветряки и солнечные панели, конечно, решают разного рода задачи.

Да, но не на планетарном уровне.

Ну да, на планетарном уровне, конечно, нет. Это будут какие-то локальные истории. То есть для локального потребления: здесь произвели, здесь же тут же и потребили. То есть, как бы да, это дополняющие, скажем так, истории.

Ну и, опять же, страны бывают разные по потребностям в электроэнергии. У нас, например, алюминиевая промышленность, нам электроэнергии на нее, например, нужно много. Если у кого-то ничего нет, а есть только три пляжа и пять пансионатов для британских туристов, то зачем им? Понятно, что им ничего не нужно.

На этой рассудительной ноте будем заканчивать.