В этом подкасте мы рассказываем о начале химической промышленности - о кальцинированной соде и серной кислоте, глицерине и нитроглицерине, флогистоне и стихийной теории.

Выпуск доступен для наших подписчиков на Спонсоре и Патреоне.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 478-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, от тем игродельческих, игровых и микроэлектронных мы переходим к более фундаментальным и более химическим. О чем мы, Домнин, поговорим сегодня?

Мы сегодня поговорим о зачатках химической промышленности, потому что сейчас химическая промышленность, скажем так, в значительной степени определяет нашу жизнь. Именно химическая промышленность подает нам такие ценные продукты, как полиэтилен.

Вот вы, когда покупаете, допустим, курочку в магазине, она у вас, там вот эти три грудки, в пенопластовой, кстати, тоже продукт химической промышленности, упаковке, и все это обернуто полиэтиленовой пленкой.

Или, например, когда вы обустраиваетесь в квартире, вы устраиваете себе санузел. По понятным причинам вы используете в санузле не только фаянс, но и вообще ПВХ, то есть поливинилхлорид. ПВХ — это разнообразные трубы. Вот у вас будут всякие там подходящие к унитазу, и стояк тоже, скорее всего, из ПВХ. Много чего у вас будет в доме из ПВХ. Я думаю, вы без меня это знаете.

Столько же, сколько ПВХ, в мире производится и полипропилена. Полипропилен идет на всякие контейнеры для ширпотреба, в который он уложен, упаковка всякая из полипропилена. То есть это один из самых типичных пластиков.

Для того, чтобы делать всякие там стиральные машины и тому подобное, используется полистирол. Кстати, полистирол также используется для того, чтобы делать взрывчатку. То есть не саму по себе взрывчатку, имеется в виду как пластифицирующая добавка к взрывчатке. То есть берем там 95% взрывчатки…

Так, думаем, думаем, нас не посадят за рецепты взрывчатки?

Ой, я тебя уверяю, это просто строительная, горнодобывающая взрывчатка. Что нас могут посадить? Более того, мы же не знаем, как сделать взрывчатку лучше. Мы, наоборот, делаем из нее хуже.

Потому что среди публики есть какие-то странные представления. Вот пластиковая взрывчатка — это вообще безграмотный термин. Пластическая взрывчатка. Давайте начнем с этого. Она якобы во много раз мощнее, чем изначальная. Давайте мыслить логически. Вот мы взяли, не знаю, 90% гексогена, присадили к нему 10% какого-нибудь полимера, из которого в норме делают, я не знаю, полиуретан, допустим, из которого делают что? Например, колесики для роликов, коньков, я имею в виду. Давайте мыслить теперь чисто математически. Вот у нас 90% взрывчатки, к ним 10% жижи, из которой ролики делают. У меня вопрос: вот эти 90% взрывчатки и 10% роликов, они будут мощнее, чем 100% взрывчатки, или не мощнее?

Фиг его знает.

Нет, не будут, потому что, блин, по математическим принципам это так.

Домнин, химия не работает по математическим принципам вот так, как ты рассуждаешь, потому что фиг его знает, может, там катализатор какой-нибудь, который еще мощнее все будет делать.

Все учтено могучим ураганом. Никаких катализаторов и нейтрализаторов нет, все подбирается так, чтобы оно было абсолютно инертное. То есть, если мы взяли 90% взрывчатки, то она взрываться будет как 90% взрывчатки. Вот и все.

Понятно. То есть пластик не помогает и не мешает.

Пластик не помогает. Он добавляет ей определенные физические, не химические свойства, которые позволяют, например, облепить ею какую-нибудь там опору старого и грозящего рухнуть железнодорожного моста и таким образом обеспечить ее подрыв одновременно по всему периметру этой балки.

Понятно. То есть он просто помогает что-то сделать такое.

Он просто удобство добавляет, грубо говоря.

Получается вот так. Понятно.

Или, например, зеленая революция. Вот, например, когда немцы в 30-е писали «Майн кампф» и готовили Drang nach Osten, сейчас нам тяжело представить, что, собственно, они хотели-то от нас.

Lebensraum, очевидно.

Да, но, понимаешь, Lebensraum — а что с ареалом немцев? Lebensraum вместо этого они привлекают каких-то турок, арабов на свой Lebensraum. Что случилось с Lebensraum?

Я так понимаю, были проблемы с производством продуктов питания.

Правильно, да, ты абсолютно верно говоришь. Потому что в 30-е годы еще не случилось так называемой зеленой революции, когда в ход пошли современные удобрения, инсектициды, пестициды и тому подобное. Тут надо сказать, что удобрения азотные пошли уже тогда, но этого было мало.

Именно современный комплекс, который нам тоже дает химическая промышленность, — пестицидов, которые истребляют всякие там сорняки, забивающие нашу рожь и пшеницу, инсектицидов, истребляющих поедающих жучков, и, главное, удобрений.

Вот, например, в XIX веке в США для того, чтобы оккупировать неколонизированные до сих пор острова Тихого океана, был принят специальный закон о том, что американским гражданам разрешается заготавливать гуано на тихоокеанских островах.

Гуано — это был такой ресурс тогда, кроме шуток.

Ценный.

Да, представлявший собой залежи птичьего помета. Вот там на островах птичьи базары бывают, правильно? Просто потому, что огромная площадь океана и вот остров. Понимаешь, что птицы будут все слетаться туда. И там будут тусоваться и, соответственно, массово гадить там же. И от этого там будут образовываться залежи, которых на континенте не образовывается. Потому что континент большой, и там они все гадят по площадям. А тут они все гадят концентрированно.

И под это дело были даже созданы специальные корабли, такие, знаете…

Гуановозы?

Ну, типа да. То есть как их там называли? Типа windjammer’ы, то есть как бы «выжимающий ветер». Это были такие большие деревянные или даже стальные корабли. С множеством, по пять мачт могло быть, с оснасткой шхуны или баркентины. То есть шхуны — это все паруса косые, они как бы на гике и гафеле. А у баркентины на фоке у нее паруса прямые, то есть как у старых кораблей на реях. Но это не так важно.

Факт в том, что они издохли, когда были созданы азотные удобрения. И вся эта гуановая индустрия потеряла всякий смысл. То есть видите, насколько сильно химическая промышленность влияет на нашу жизнь.

То есть, видите, в 30-е годы немцы реально не могли прокормиться. Они не могли прокормиться. То есть они могли хоть, я не знаю, изойти семью потами, какие там угодно они могли внедрять технические средства, но математика была такая, что количество немцев на количество территорий не бьется по производству пищи.

То есть пища поступала из-за границы, закупалась.

Да, но эта самая заграница была, в общем-то, не заинтересована в том, чтобы немцы кушали пищу. Она была, скорее, заинтересована в том, чтобы немцы ничего не кушали и попередохли бы там. В общем-то, чего бы и нет.

Плюс ко всему это, опять же, социальная проблема. То есть это хорошо, когда у нас общество типа современного, когда все сидят в городах, и, если они безработные и голодные, то можно, как в США, им выдавать food stamps, то есть талоны на еду. Они пойдут и эту еду будут приобретать. А тогда мало того, что еды нет, а еще и многие люди являются внезапно фермерами.

Это сейчас мы с вами привыкли, что основная, в общем-то, агроиндустрия — это агропромышленные комплексы, и все эти фермеры — это такой местечковый, на самом деле, продукт. А тогда это было важно. И даже там в районе 1938 года гитлеровское правительство выкатывало кампанию пропаганды про то, что налегайте на картошку и капусту, а хлеба и мяса кушайте меньше. Потому что картошки и капусты хватало, а вот хлеба и мяса — нет.

Поэтому-то они хотели захватить наши земли и посадить там немцев в качестве помещиков, а унтерменши будут ползать у них в ногах, они им будут поливать глаза и, может, еще работать где-нибудь как рабы. Причем этих унтерменшей должно стать сильно меньше. Потому что что они мешают? Они жрать тоже будут.

Обратите внимание: химическая промышленность позволила нам от этого дискурса отойти. Я, конечно, понимаю, что, безусловно, дискурс у них был людоедский. Их за это надо было разбомбить и оккупировать. Я просто к тому, что, в принципе, лучше бы жить в условии, когда не надо никого бомбить и оккупировать. Это очень дорого. Это дорого, это долго, это занимает ненужные совершенно ресурсы. И гораздо лучше их пустить было бы на какие-нибудь конструктивные цели, если бы нас не отвлекали набегающие унтерменши, уберменши, кто там. Кому еды не хватает, тот и набегает. Вот это все плохо.

Поэтому, когда в 70-е произошла благодаря химической промышленности зеленая революция, у нас прямо образовались избытки продовольствия. Правда, кроме Африки. В Африке они не образовались по причине того, что там недостаток логистических мощностей, недостаток местной квалификации и в целом недостаток людей, которым было бы все это интересно. Мы в другой раз поговорим про Африку, поэтому давайте сейчас сдвинемся уже в направлении, собственно, химпрома.

Самой ранней химической реакцией, которую в промышленной, ну, относительной численности использовали наши предки, было что?

Разжигание костра и кидание в него всякого.

Да, да, это да. В принципе, тогда они уже открыли знаменитую реакцию Майяра, которую кодифицировал только в 1913 году Луи Майяр. Он описал, что поскольку аминокислоты и сахара при высокой температуре в пище производят химическую реакцию, то получается вот эта замечательная корочка, которую мы все так любим. Например, корочка на картошке фри. Или на котлете.

Поэтому современная кухня в том числе опирается на достижения химической промышленности в лице вот Луи Майяра. Несмотря на то, что кидание в костер — это в принципе достаточно интересная реакция. Там что только не может быть. Например, производство стекла. Правда, не такого, какое можно использовать, но все равно. Или там плавление металлов. Опять же, не такое, что можно практически использовать. Но чисто для опыта, который позволит навести людей на мысли, было очень хорошо.

К железному веку началось плавление железа, собственно. То есть появление печек, в которых это самое железо плавили. И периодически пытались, судя по сохранившимся неудачным, видимо, слиткам, в них чего-то добавлять. Это были такие первые опыты с химической промышленностью.

Гуманитарная наука тоже не отставала. Мы вам уже рассказывали, когда говорили про историю научного метода и про греческих, я имею в виду вообще древних, философов, что древние пытались как-то описать словами всю эту странную механику, когда вроде как ты жжешь огонь, насыпаешь в котел песок, а он превращается в стекло. Это вот почему, собственно, хотелось бы понять. И они тогда додумались до теории о четырех элементах, то есть стихиях. Как бы вот есть стихия огонь, а есть стихия земля. И вот стихия огонь, когда она на стихию земля в виде песка влияет, тогда от нее получается некий огнеземельный такой продукт в виде стекла.

Это все, конечно, очень интересно и здорово, но совершенно никак не помогало продвинуть саму химию вперед. В Средние века в основном химия продвигалась случайными опытами, то есть когда алхимики пытались что-то такое открыть. При этом алхимики действовали по абсолютно ненаучным, с нашей точки зрения, методам. И открывать у них получалось что-то, как я уже сказал, чисто случайно.

То есть это примерно такой же принцип, как был у знаменитого врача и химика, как он себя называл. Он себя вообще звал ятрохимик, то есть как бы врач-химик. «Ятрос» до сих пор используется в современной терминологии, когда мы говорим про ятрогенные болезни, то есть про болезни, вызванные неправильными действиями самих врачей. Или правильными, просто было некогда выбирать. Например, проводим лучевую терапию против рака, потом надо бороться с ятрогенными последствиями этой самой терапии.

Так вот, Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм по кличке Парацельс тоже довольно много всяких интересных методов чисто неправильным способом, но с правильными выводами сделал. Мы уже рассказывали, что он таким образом лечил сифилис. Просто полагая, что ртуть есть вещество меркурическое, а сифилис есть болезнь венерическая, а Меркурий и Венера, они антагонистичны в третьем доме Водолея. Вы поняли, о чем я. Это все бред сивой кобылы, но факт в том, что соединения ртути действительно губительны для возбудителя сифилиса. И много для кого еще, включая самого больного.

Но, например, Булгаков сообщает, что они в начале XX века прекрасно использовали препараты ртути в качестве терапии для сифилиса, который тогда как раз разгулялся.

А в остальном алхимики, конечно, были к химикам примерно на такой же ступени родства, на какой, не знаю, сантехники к гидродинамикам. То есть и те, и другие с какими-то там жидкостями, текущими по трубам же, общаются. Ну и все, значит, одно и то же.

На самом деле алхимия — это такая, скорее, мистическая была субкультура, я бы даже сказал так, которая все эти испарения, конденсации, возгонки воспринимала как некие физические метаморфозы души. То есть вот мы выпариваем, допустим, чтобы сделать виски, мы выпариваем брагу. И вот брага испускает как бы spiritus. И этот spiritus — это типа дух зерна. И, в общем, из этого что-то такое философское должно получаться. Но, к великому сожалению, получается только 40-градусная шотландская самогонка. Это очень хорошая вещь, я сам большой фанат, но, к сожалению, духовного значения у нее нет ни малейшего.

К концу Средневековья всю эту алхимическую фигню начали подвергать сомнению и создавать новые школы мысли, которые, к сожалению, были не сильно лучше старых. Например, в XVII и первой половине XVIII веков доминировала теория флогистона. Флогистон — это по-гречески означает как бы воспламеняемый, горючий.

Предполагалось, я сейчас просто чтобы короче вам сказать: вот представьте, что все, что мы знаем сейчас о химии, вывернуто наизнанку. То есть мы сейчас, когда, не знаю, поджигаем спичку, она у нас горит, из нее проистекают всякие вещества, продукты горения, правильно? А в школе мысли, которая основывалась на флогистоне, наоборот, предполагалось, что некие продукты проникают в нее, и поэтому она горит. То есть, по сути, флогистоновая теория была обратна по всякому смыслу нашей современной научной химии.

Началось все с чего? С того, что в конце Средневековья алхимики и вообще люди, занимавшиеся металлами, обращали внимание, что, если подвергать металл действию кислоты, то начинает выделяться какой-то газ. А какой — пойди пойми, этот газ еще не поймаешь в ладонь-то, правильно? В районе XVI–XVIII века.

И первым, по-моему, кто его поймал, был Генри Кавендиш. Это был британский такой товарищ, уже в конце XVIII века действовавший. Кавендиш решил, что то, что он поймал, и есть флогистон. Но когда он стал с ним ставить опыты, оказалось, что это никакой не флогистон. В итоге выяснилось, что это было, знаешь что?

Что же?

Водород.

Водород.

Они просто решили, что раз оно горючее, то, видимо, это флогистон. А оказалось, что горючего, вообще-то говоря, в смысле газов у нас до задницы всякого. Вот и водород.

У нас в XVIII веке это еще было проблемой, потому что из-за полной неразвитости естественно-научного направления у нас терминов не было. Нам приходилось заимствовать латинские слэш немецкие термины. Немецкие слэш, я говорю, потому что они частью были в основном тоже перепертыми с латыни.

И вот, например, Ломоносов говорил: зачем мы вообще говорим вот это вот странное «оксигенум»? Надо говорить по-русски. Окси — кислый, генум — родящий. Значит, что? Кислород. И все. А все эти ваши «гидрогенумы», кстати, тоже. Водород пусть будет. Или, например, почему мы говорим «солюция»? Надо говорить «раствор», чтобы, так сказать, русским духом от этого сразу несло, а не какие-то басурманские слова.

Да. Вы должны понять Ломоносова, потому что представьте, что вы человек с высшим образованием, вы попадаете в научно-исследовательский институт, по сути, в котором вы чуть ли не единственный русский человек, а все остальные какие-то приехавшие экспаты.

Да.

И экспаты говорят на каком-то чудовищном языке, перевирая на русский какие-то странные слова. Ну вот как было у нас, что там, так сказать, все эти… У нас до сих пор есть пориджи всякие.

Пориджи?

У нас пориджи, знаешь, кого называют? Те, которые не хотят есть овсяную кашу, но когда им говорят, что это oats porridge, они говорят, что это очень вкусно и все такое.

Да, да, подкладывайте еще.

Да, таких вот персонажей у вас вокруг, и, понятно, вас тут же обуяет русский дух, и вы начнете придумывать русские названия. Просто потому, что вы в России, а институт не российский, а в нем одни экспаты, и работают они как будто где-то в Германии сидят.

Надо сказать, что в других странах делали ровно то же самое. Вот все эти названия, например, элементов химических в Швеции свои. То есть они не похожи на английские, они не похожи на немецкие, они просто свои шведские слова.

Тут надо сказать, что шведские ученые в смысле химии были весьма и весьма серьезными людьми.

Да и не только химии, на самом деле.

И не только, да. И в химии, и в физике, и в металлургии. Короче, Швеция вообще была такая страна весьма серьезная по достижениям научно-технического прогресса.

Короче говоря, все эти мероприятия с флогистоном и тому подобным привели к тому, что к концу XVII — началу XVIII века начал накапливаться скепсис относительно этой школы мысли. Как это ни парадоксально, один из главных закоперщиков флогистоновой теории — Роберт Бойль, знаменитый. Его закон Бойля про давление и температуру газа, мы сейчас не будем его разбирать, он не имеет прямого отношения к делу, до сих пор проходится в школах.

Так вот, да, Роберт Бойль — это, по сути, было такое переходящее звено от алхимии к, собственно, нормальной человеческой химии. Хотя он, да, поддерживал всю эту фигню с флогистоном, но просто тогда время было такое. Он жил-то в конце XVII века, он до XVIII века не дожил.

Да.

Факт в том, что он предполагал, что главным качеством химика, в смысле практического химика, должен быть скепсис. То есть не надо принимать на веру то, что какой-то хрен там когда-то написал якобы. Ты же не знаешь, он это писал или Вася какой-то чужой писал это.

Да.

И вообще, основано ли оно на чем-нибудь реальном.

Да.

Нужно сначала самому проверить и посмотреть, а потом уже городить чепуху на этом основании.

Роберт Бойль поэтому заложил фактически основы современной человеческой химии.

Потом в конце XVIII века появились и более практические проблемы. Например, в производстве мыла, в производстве стекла, просто бумаги. То есть в принципе она была не то чтобы прямо необходима, просто и стекло получалось, и мутная бумага получалась неведомого цвета, на грудь и не разберешь. Для того, чтобы их привести в более-менее прозрачный вид, нужно было засыпать при приготовлении что? Карбонат натрия, так называемую кальцинированную соду. То есть не ту соду, которую мы едим, нет-нет. Это гидрокарбонат натрия, который мы с вами, когда сыплем в пироги, — сода. Это гидрокарбонат натрия.

Карбонат натрия на воздухе в норме склонен превращаться именно в нашу с вами пищевую соду, гидрокарбонат. Потому что он, зараза, гигроскопичный, то есть он впитывает здорово воду из воздуха. И он поэтому начинает слеживаться, превращаясь в обычную соду, которую мы в пироги сыплем. Или которой мы кастрюли чистим. Вообще для нее в быту очень много всяких применений, потому что щелок — он как бы есть щелок, а это, в общем, прекрасный щелок и есть.

Только вы, когда сыплете его в пироги, не забывайте, что для того, чтобы щелок сработал и выпустил газ, который вы от него, собственно, хотите, который ваше тесто разрыхлит пузырьками газа, вам надо добавить к этой щелочи кислоту. А какая у нас самая популярная в бытовой кулинарии кислота?

Какая?

Ну, уксус.

А, уксус.

Да. Уксус, по сути, это уксусная кислота, просто сильно разведенная, до 9% к воде. Моя бабушка, твоя тетушка, предпочитает использовать 30-градусную эссенцию. Я, честно говоря, не считаю нужным возиться с подобным разбавлением этой эссенции. Или вариант номер два: если вы не хотите уксуса, вы лимон разрежьте и выжмите в тесто. Одного лимона, в принципе, как раз должно хватить на ваш яблочный пирог.

Так вот, этот самый гидрокарбонат натрия сейчас нас не очень интересует. Нас интересует именно карбонат натрия, необходимый для производства уже упомянутых мыла, стекла, бумаги. Глицерина тогда еще не было, обратите внимание. Сейчас-то мы мыло в основном с глицерином делаем, а тогда шиш. И не менее необходимый во многих производственных процессах карбонат калия, который у нас известен как поташ.

Так вот, и то, и другое добывалось с золы. Мы жжем дерево, получается зола, потом мы это разбалтываем водой, у нас получается так называемый щелок. Щелок — это как бы не то чтобы раствор, а скорее настой золы из древесины, который состоит из уже упомянутых карбоната натрия, то есть кальцинированной соды, и карбоната калия, который поташ. Ну вот, собственно, это было главным сырьем для того, чтобы из него их получать. И его, в принципе, можно было и так использовать.

Потому что это вот сейчас мы с вами мыслим, что вот если мыться, надо мыло. А тогда так не рассуждали. Тогда говорили, что если нужно стирать белье, то мы просто берем золу, набалтываем ее водой и в этой воде, собственно, белье и стираем.

Знаменитый японский солдат Хиро Онода, который 20 лет сдуру сидел в филиппинских джунглях и все воевал…

Нападал на всех.

Да, хотя уже войны никакой не было, он все воюет. Так вот, чтобы он там не завонялся и не завшивел, он так и делал, как его, видимо, сельская родня в детстве учила. Разводишь костер, собираешь золу, наливаешь в ведро воды и в этом ведре стираешь шмотье. Оно стирается, потому что там щелочь. Щелочь будет расщеплять жиры.

Вот когда тряпье всякое у нас засаливается, допустим, рукавом вы едете по перилам эскалатора метро, у вас рукав неизбежно засалится. Вот это все жиры. Эти жиры расщепляются щелочью. Соответственно, вот вы в этой золе будете мыть — и оно у вас расщепится и от этого отмоется.

Короче, это все очень здорово и хорошо, но для этого нужно очень много дерева. А мы говорим уже конец XVIII века. И у франков с деревом, как ты понимаешь, все…

Напряженка.

Да, это все-таки не Сибирь. У них уже все леса, какие были, спилили, а какие остались, те объявлены заповедниками.

Вот у меня друзья были из Нанта. Знаешь, где Нант?

В Бретани. На северо-западе.

Я недалеко был, да.

Да-да-да. Вот что, говорю, какая у вас там, что у вас есть? Леса там, парки еще что? Говорят, ничего нету, поля сплошные, все плоское, леса не осталось. А был, между прочим, когда-то давно.

О, был, там везде был. И охотились на кабанов, и свиней пасли тоже. Эх, потом все спилили.

Спилили все это в процессе как раз XVI–XVII веков, когда внезапно обнаружилась большая нужда в древесном угле. И оказалось, что все леса пошли под нож. Между прочим, вот когда мы говорим, что египетская держава так и не смогла за пределы древности-то выйти, и на ее руинах уже строили всякие другие государства, — это почему? Это потому, что леса нет. А леса нет — нет древесного угля. Нет древесного угля — нет железа. Ну, и вы поняли дальше.

Короче, во Франции, в принципе, древесный уголь был и все такое прочее, но вот чтобы еще лес пилить на всякие там поташи, эту самую кальцинированную соду, этого уже не хватало. Они это все брали, знаешь откуда?

Откуда же?

У америкосов.

Да ладно?

Да. Американцы лес у себя пилили, жгли, получали. А зачем возить бревна-то? Как бы дурак, кстати, так делал.

Логично, да.

Да, жгли, получали золу и, собственно, золу им поставляли.

Класс.

Очень получается выгодно, потому что на корабле эта зола — она как бы ничего не весит же. Ее можно хоть целый корабль насыпать.

Проблема в том, что с началом американской войны за независимость британцы сказали: так, кто что будет возить тут от наших мятежных колоний, получат по башке. Ну и как бы франки остались без карбоната натрия и без карбоната калия, вообще без всего, что получается с золы.

Так что франки в 1775 году объявили, что надо как-то получать, видимо, в домашних условиях карбонат натрия. В конце концов, натрий-то у нас, в принципе, есть. В виде чего? NaCl.

Да, соль.

Да, соль. С солью мы уже рассказывали, что была целая драма во Франции, что у них есть целые регионы, которые производят соль путем ее вымывания из океана. Я лично их видел. То есть представьте себе такие целые поля, на которых какие-то мужики со швабрами такими стоят. И этими швабрами они соль елозят и собирают ее в кучки. Это такие у них специальные поля, на которых остается морская вода после прилива, и там она выпаривается. И они, собственно, оттуда ее в кучки изгребают. В этом их бизнес уже, наверное, 2000 лет как минимум состоит.

Короче говоря, соли до задницы. Французское правительство с нее пыталось сделать дефицит путем введения тогда габели, то есть налога на соль. И там была вот эта вот соль, которой можно солить, в смысле хлеб посыпать, чтобы поесть. А вот эта вот соль, которой сало солить. А вот эта вот соль, которой кожи… Вы поняли. Короче, от этих регуляций не повернуться.

Факт в том, что соль, в принципе, во Франции была — натрий хлор, я имею в виду. Если есть натрий хлор, то, в принципе, должен быть как бы нужный нам Na2CO3, карбонат натрия.

Они объявили премию: кто придумает способ, каким образом добывать соду без участия импортного сырья, тот получит денег.

То есть импортозамещение.

Да, импортозамещение. С импортозамещением выступил один мужик по фамилии Леблан. Западные его постоянно называют Лебланк, и до сих пор по его фамилии — leblanc process, то есть метод Леблана. На самом деле он именно Леблан.

Леблан сказал вот что. Берем поваренную соль, NaCl, мы ее серной кислотой бухаем и начинаем нагревать. Она у нас распадается на соляную кислоту, то есть HCl, вот как у нас в желудках, а с другой стороны — на сульфат натрия, то есть Na2SO4, соль натрия и серной кислоты. Я просто неорганическую химию в школе-то кое-как запомнил, гораздо лучше, чем физику или органическую химию. Поэтому я тут кое-что могу понять.

Хорошо, получилось это у нас. Теперь мы этот самый сульфат натрия, Na2SO4, смешиваем с мелом, обычным мелом, который CaCO3, вот которым на доске пишут.

Который известь, которой белят заборы.

Вот этот вот. А к нему добавляем, чтобы был углерод, древесный уголь. Потому что древесный уголь — формула какая? C. Просто C.

Просто C, да.

Да, тупо C. Углерод чистый. Добавляем таким образом к мелу тупо C и пережигаем это все вместе. Потому что уголь хорошо горит. У нас в итоге получается сульфид кальция, CaS, по сути. Это очень полезная вещь тоже. Его можно использовать, чтобы, например, коровью шкуру обезволашивать. Применимый вполне себе химикат. И искомый карбонат натрия. То есть получается у нас Na2CO3. Все, кальцинированная сода есть. Давайте деньги.

И Леблан замутил даже через два года предприятие в Сен-Дени и начал производить. Как ты думаешь, какие выгоды он извлек из этого своего предприятия?

Какие?

Никакие. Революция французская началась, и его фабрику захватили революционные массы.

Да.

Его метод обнародовали, и как бы все.

Стал достоянием общественности.

Да, он стал достоянием общественности.

Вот мы, собственно, говорили про то, что при производстве нужно было использовать серную кислоту. А, собственно, серную кислоту-то где взять? Она на дороге не лежит. Я, например, серную кислоту видал в школе на уроке химии. Моя бабушка, тетушка, имела какую-то папиллому на пальце, и она ее серной кислотой в школе на уроке химии травила.

Ничего себе.

Да, и вытравила.

Класс.

Класс. Люди не понимают, что это на самом деле очень нужный химикат.

К слову, раз уж я вспомнил про то, что Уолтер Уайт и его верный Пинкман, когда растворили тело в плавиковой кислоте… Тут, понимаете, во-первых, создатели сериала не сильно напортачили: мет не так готовится. Они специально это сделали, чтобы им не сказали: вот они тут мет распространяют, бей их. Ну кому это надо?

Так вот, с растворением тела они сделали, мне кажется, не очень хорошо. Потому что они заявили, что, типа, плавиковая кислота… Я могу, конечно, сейчас забыть, но, по-моему, была именно плавиковая кислота. Она будет, типа, растворять там тело, и все хорошо. Ребят, если какой-нибудь бандюган решил растворять тело в плавиковой кислоте, то мы его не поздравляем. Насколько я помню, плавиковая кислота, зараза, она создает при наливании ее в какой-нибудь там тазик газовую камеру натуральную. И она, зараза, ядовитая. То есть, понимаете, если вам на руку, допустим, попала капля плавиковой кислоты, вы почувствуете не столько последствия кислоты, то есть разъедание, сколько последствия отравления от нее, потому что оно будет гораздо хуже. То есть, ребят, не надо пользоваться вот этими советами.

Я не знаю, пользовались ли какие-нибудь там лихие братья Лоредо и какие-нибудь в США этим способом. Не надо так делать, ребята. Лучше выройте яму по традиции, закопайте там. Или киньте свиньям.

Свиньям, как мы тут видели в одном фильме художественном.

Со свиньями там надо, во-первых, обрывать их копыта, это раз. Зубы надо удалять, потому что свиньи эти зубы-то не переварят, они как бы выложат в виде дерьма с зубами. Соответственно, тут надо либо зубы вынимать, либо все это дерьмо куда-то девать. Это все очень такое дело.

Не сильно приятное.

Да.

Короче говоря, тем не менее применение метода Леблана пошло во все поля, хотя сам Леблан, может быть, был не очень доволен. В Англии, в Шотландии метод Леблана пошел во все поля. Кстати, денег обещанных Леблан не получил, потому что он пришел, ему сказали: а это было при старом режиме, а теперь уже все. Иди отсюда, старый хрен. А что вы хотели?

Потом был такой Эрнест, как у нас в старых текстах упоминалось, Сольве, на самом деле скорее Сольве. Что-то такое. Был такой бельгиец Эрнест Сольве. Он в середине XIX века озаботился тем, что леблановский метод, конечно, всем хорош, но он, к сожалению, порождает огромное количество химических отходов, с которыми непонятно что делать. Ну вот эту соляную кислоту, которую он произвел, ее куда девать? В начале XIX века, вы понимаете, куда — в реку убежали, сливаем и все. Но где-то к середине XIX века недостатки этого метода начали проявляться в виде всплывающей кверху брюхом рыбы. И того, что люди, пьющие воду оттуда, начинали жаловаться на всякие интересные желудочные болезни.

Так что было решено найти какой-нибудь другой метод, и многие его на самом деле искали. Таким образом Сольве и начал работать. То есть он построил в Бельгии завод, потом во Франции еще один. Его процесс получался более экологичным.

То есть он делал как? Он смешивал поваренную соль с CaCO3, с мелом, по сути. И получалось у него Na2CO3 и CaCl2. Дальше он делал что? NaCl, то есть соляную кислоту, соединял с углекислым газом, присоединял к ним NH3 и воду. Получалось у него NaHCO3 в сочетании с этим самым… ну, с аммиаком, насколько я помню. И из этой более экологичной реакции ему удалось создавать карбонат натрия.

Аммиак, кстати, тоже тогда попер, потому что его использовали для производства удобрений и, кроме того, для того, чтобы производить нашатырный спирт. Потому что само как бы «нашатырь» происходит от его химической формулы NH3. Этим нашатырным спиртом предлагалось приводить в чувство упавших в обморок дам.

В общем, крайне необходимо было.

В викторианскую пору, да, весьма необходимо.

Кроме того, надо понимать, что к концу XIX века распространение автомобилей вызвало большой спрос на бензин. Ты знаешь, где продавался бензин тогда, в XIX веке?

Неужели в аптеке?

Да. Вот обрати внимание: как американцы называют аптеку?

Drugstore.

Да. А как британцы?

Pharmacy.

Да, но у них есть еще термин chemist.

Chemist, ага, да.

Да, он более архаичный. Этот архаичный термин происходит именно от того, что тогда, в конце XIX века, аптекарь — это был скорее именно химик. Там что только нельзя было купить, в том числе, да, бензин. Получалось, да, так вот странно. Первые заправки в нашем понимании именно в США появились.

То есть, опять же, производство бензина — это тоже химическая промышленность. То есть появился крекинг. Путем нагрева и повышения давления тяжелые молекулы углеводородов разваливаются на более легкие. Тогда же появилась полимеризация. Например, когда пропилен C3H6 и бутилен C4H8 соединялись химическим методом в молекулы вдвое, а то и втрое тяжелее, чем изначальные. Например, C7H14 — это гептен. Гептен использовали в производстве смазок всяких, смазочных масел.

Тогда же, в XIX веке, появилась и нитроцеллюлоза. Люди, которые это все слышат, думают, что нитроцеллюлоза — это, видимо, целлюлоза, пропитанная какими-то соединениями азота. На самом деле ничего подобного. Нитроцеллюлоза была так названа просто потому, что она похожа с виду на клетчатку растительную, на целлюлозу.

Вот когда мы вам говорим, что надо есть больше клетчатки, мы имеем в виду, что вам надо есть больше свежих овощей и фруктов, потому что они в качестве скелета такого используют именно эту самую целлюлозу. Так вот, несмотря на то, что они с виду были на это похожи, на самом деле это просто внешнее сходство. А де-факто нитроцеллюлоза — это совершенно другое дело.

Когда-то, в 1832 году, один химик по фамилии Браконно, он был француз, обрабатывал азотной кислотой крахмал вместе с древесными волокнами и обнаружил, что получается что-то такое новое. И он назвал это ксилоидин. Но ксилоидин у него получался очень нестабильный. Поэтому по его методу через шесть лет другой химик по фамилии Пелуз попробовал пропитывать цельную бумагу и картон. Он назвал этот материал нитрамидином, хотя, по сути, это была, собственно, нитроцеллюлоза, как мы ее знаем сейчас.

По-прежнему этот материал был нестабилен, то есть он требовал, видимо, добавления какого-то стабилизатора. Этот стабилизатор был найден в 1846 году, когда швейцарец Шёнбейн нашел новый способ чисто случайно.

Он, как и многие ученые, был не вполне аккуратен. Ну, вы знаете, как, например, в Шотландии с Александром Флемингом.

Да, пенициллин открыл.

Да, пенициллин открыл чисто потому, что у него завелась плесень в одной из чашек Петри. У него, правда, был еще другой мотив. Он иногда нарочно создавал бардак. Он, например, свою носовую слизь оставил в чашке Петри, чтобы посмотреть, что получится. Получилось то, что он начал понимать, что, видимо, какие-то силы нашего организма противодействуют инфекциям.

Так вот, этот самый Шёнбейн случайно пролил на стол азотную кислоту. И, стирая эту кислоту со стола, он ухватил тряпку, обычную вообще-то хлопковую тряпку, а тряпку потом повесил на печку сушиться. И вместо того, чтобы сушиться, она взяла и бомбанула.

О как.

Ага. Шёнбейн такой: так, минуточку. Чего это она?

Да.

Он решил, что, видимо, сочетание химикатов, которые он пролил, с азотной кислотой, пропитавшей эту самую хлопковую тряпку, вызвали при нагревании бум. Это, знаете, черт знает, до чего может дойти.

Да, у меня, Домнин, есть средство, купленное к дивану, чистить диван. Специальная тряпка к этому прилагается тоже. И что ты думаешь? На тряпке написано, что после того, как вы почистили, заливайте водой, иначе оно загорится.

Ну вот, да. Экзотермическая реакция.

Короче, швейцарец Шёнбейн выяснил, что если сочетать этот его состав с хлопком, потом промывать в холодной воде, чтобы кислые соединения ушли, потом подсушить, то получится так называемый ружейный хлопок, который просто можно нарезать. Получится как порох, только вот тряпочка. Вот это как бы был такой вот прорывной материал.

К сожалению, это все было не совсем то, что надо, потому что тут нитроглицерин — вот это уже вторая половина XIX века. То есть считается, что его первый создал итальянец Асканио Собреро в 1847-м. И это вещество, как весьма взрывоопасное и при этом нестабильное, использовалось достаточно долго, но в качестве промышленной взрывчатки. Например, чтобы взрывать всякие завалы в шахтах и тому подобное.

Вот я, когда был малышом, смотрел какой-то вестерн, и там какие-то дяди хотели стрелять в кого-то другого, а он, значит, раскрывает полы своего пыльника, там у него куча динамитных шашек и еще и такая пробирка с прозрачной жидкостью. Он пробирку достает, откупоривает, капельку из нее выливает на ближайший камень, а камень такой — бух. Это, собственно, нитроглицерин и был.

Да, очень нестабильный. С ним было много геморроя. Если его куда-то надо везти, что-нибудь тряхнулось — все, рвануло, кровь, кишки, вот это вот все. Очень много было с ним возни. Ужасно нестабильный. Но поначалу просто вариантов не было. Взрывчатка из него была ого-го, а до этого, собственно, кроме взрывчатки, черный порох был, который, собственно, для горных работ, например, не подходил совсем.

Тут, понимаете, в чем проблема? В том, что у всякого взрывчатого вещества есть его фугасность, есть бризантность. То есть фугасность — это умение создать большое количество газов, которые создают взрывную волну, а бризантность — это способность вещества превратить в пыль ближайшее вещество. Ну, то есть его разрушить, скажем. Поэтому черный порох не очень для этого годится. То есть он может создать давление газов, но вот именно раздробить материю — нет, не может.

А с другой стороны, например, перекись ацетона. Перекись ацетона способна разрушить всю материю в районе 5 сантиметров, допустим, в пыль, но при этом никак не повредить лаборанту, допустим, стоявшему там в метре. Потому что бризантное действие у него высокое, а фугасное никакое. Вот поэтому так.

Короче говоря, нитроглицерин был полезен, но, к сожалению, очень опасен. Регулярно получали всякие эксцессы, когда люди, работавшие с производством, с погрузкой, транспортировкой, погибали при совершенно неоправданных взрывах. То есть, бывало, что и, конечно, беспечность позволяла, но в остальном нет. И об этом задумывался Альфред Нобель. Еще один из шведов. Удивительно, сколько шведов сегодня у нас.

Между прочим, он периодически живал в Санкт-Петербурге.

Да, он с детства проживал в Санкт-Петербурге. Дело в том, что у него была довольно интересная семья. У него папаша был ученый, по сути. Ну, как ученый? Он был промышленник, исследователь. И у него, например, императорская Россия для Крымской войны заказывала мины. Но он не успел их уже сделать, там успели все проиграть благополучно. И в силу определенных обстоятельств он вынужден был валить из Швеции, потому что там за ним кредиторы охотились уже. И он уехал в Питер. И через некоторое время к нему уехала семья.

У Альфреда было, я не помню, то ли трое, то ли четверо братьев. И Альфред Нобель учился в Питере. То есть он ребенком переехал в Питер, разговаривал по-русски очень хорошо. И на самом деле он на каком-то чудовищном количестве языков разговаривал. То ли на пяти, то ли на семи иностранных. Очень хорошие, так сказать, качества.

Свободно говорил.

Да, свободно говорил. Если вы уехали в пятилетнем возрасте и учились в школе, он, по-моему, до 17 или до 18 лет в России жил, потом поехал дальше везде приключаться. То есть гражданин разговаривал очень хорошо по-русски и интересовался химией, причем с раннего возраста.

Да.

Так вот, как считается, в 1866 году нитроглицерин у него там где-то на заводе протек в так называемый кизельгур, он же диатомит. Это, в общем, раньше называлось кремнистая земля.

Только он не протек, а там целенаправленно он искал способ стабилизировать.

Это легенда. Очевидно, что он просто методом тыка наливал, а потом легенда, что вот когда-то там случайно протекло.

Короче, есть такое вещество, как кремнезем. Собственно, из него по большей части этот самый диатомит состоит. Диатомеи — это такие, насколько я помню, водоросли одноклеточные.

Да, крошечные.

Да, да, да, так и есть. Которые, собственно, имеют такой скелетик наружный, состоящий из этого кремнезема. И это просто диоксид кремния, то есть кремний и O2. Вот и все. Это, в общем, сырье для химической промышленности в том числе.

То есть в итоге, если даже мы не будем брать в расчет эти самые легенды, получилось так, что Нобель решил пропитать нитроглицерином просто кизельгуровую эту самую смесь, упаковать ее в картонные трубки, и в каждой из них торчит фитиль. Все, профит.

Да.

Профит и получился. Во-первых, достаточно инертная взрывчатка. То есть динамит, например, несмотря на то, что там во всех этих вестернах показывают, как злодей из последних сил стреляет в динамитную шашку из револьвера, и такая ба-бах, и золотая шахта обрушается, и герои вынуждены бежать быстрее к выходу, — на самом деле, скорее всего, от его выстрела бы не произошло ничего абсолютно. Динамит был сделан именно как инертная достаточно взрывчатка. Ее использовали поэтому местами в Южной Африке вплоть до 80-х годов.

Да, там и просто так вышло, что было дешевле использовать динамит. Потому что все остальные к 60-м, 70-м уже успели перейти на другие взрывчатки типа того же гексогена.

Да, у них там были какие-то свои внутренние экономические причины, поэтому они его использовали. И до сих пор динамит считается за типа true-взрывчатку в таком, знаете, поп-культурном мире.

Кроме того, еще одной интересной жидкостью, которую создали в конце XVIII века, был глицерин. Глицерин, по сути, означает как бы сладкий, потому что он, собственно, на вкус сладкий. Это органическое вещество. Я в органической химии всегда был очень слаб, вы меня извините. Но глицерин прекрасно пошел в производстве мыла тогда, чтобы превратить тогдашнее мыло, которое больше похоже было на кусок сала с какими-то добавками, в мыло, как мы его понимаем. И до сих пор глицерин в мыле — это ключевой элемент, очень важная его часть и, соответственно, часть нашей жизни.

Несмотря на то, что название как бы «сладкий» и все такое.

Короче говоря, химическая промышленность за это время продвинулась очень серьезно. И мы сейчас живем во многом так, как мы сейчас живем, именно благодаря ей. Например, азотные удобрения, которые были созданы в преддверии зеленой революции, сейчас нам позволяют не думать о том, как прокормить население.

Возвращаясь к Германии в 30-х: они реально не могли прокормить всех немцев. У них единственный вариант был либо провести зеленую революцию, которая неизвестно когда будет, в 70-х годах, видимо, либо Drang nach Osten, захватить земли на востоке и там устроить поместья и хорошо жить за счет унтерменшей.

Вот настолько важной получилась химическая промышленность. Она нас избавила от войн за еду, по сути. А до 60-х годов в Европе война за еду была абсолютно реальной перспективой.

Да, никто не считал это смешным.

И на этой позитивной ноте будем заканчивать.