В этом выпуске мы рассказываем о развитии медицины в 19 веке - о Пастере и Бильроте, закиси азота и стеклянном шприце, хинине и инсулине, стетоскопе и вакцинации.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 465-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, от тем вымышленных и про далёкое будущее или не очень мы переходим к темам более реальным и находящимся в недалёком прошлом. О чём мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим о прогрессе, который совершила медицина в 19 веке и около того. Поскольку до 19 века, по сути, медицина как наука не существовала. Существовало какое-то похожее на неё шарлатанство, которое, хорошо если не хуже, делало, чем без него.

Дело в том, что вплоть до середины 18 века в медицине безраздельно господствовали античные греко-арабские представления о природе заболеваний, устройстве человеческого тела и тому подобном. То есть, например, считалось, что кровь производится сердцем и растекается по всему телу, которое состоит из органов: простых, таких как, например, желудок, и сложных, как руки, ноги, голова. И она ими потребляется в качестве питания, от чего человек бегает, прыгает, говорит и всё такое. Кровь эта делается, когда человек ест всякую еду: вот она в сердце поступает, и там эта пища закипает, и сердце от этого вздрагивает. Такую теорию, лучше Аристотель, выдвигал.

Причём, понимаете, из-за средневекового мышления даже открытия, которые противоречили всей этой чепухе, по инерции воспринимались как, наоборот, подтверждающие её. Вот, например, был такой хирург Фабриций. Он был тем, кто открыл венозные клапаны. То есть вот в венах есть такие стеночки, которые в одну сторону пропускают, а в обратную не пропускают. Казалось бы, это означает, что явно кровь как-то должна перемещаться, видимо, в одном направлении. И получается, что вся эта теория про её расхождение беспорядочно туда-сюда совершенно не подтверждается. Но Фабриций, понимаете, тогда мыслили так, что всё, что надо было, уже открыто, новые открытия только подтверждают старые. Или, в крайнем случае, это на самом деле уже сделанное до этого открытие, которое просто забытое, и вот потом переоткрытое. Средневековое мышление.

Однако в 17 веке накопилось достаточно большое количество работ, которые уже начинали ставить под сомнение всю эту теорию Клавдия Галена и других его товарищей. Например, гуморальную теорию. То есть о том, что в теле человека есть четыре гумора, то есть жидкости: кровь, слизь, она же флегма, жёлтая желчь и чёрная желчь. И вот если у кого в организме больше крови, тот сангвиник, он весёлый и активный. А у кого больше флегмы, тот, наоборот, флегматик, такой невозмутимый и хладнокровный. У кого просто желчь жёлтая, тот, значит, холерик, холе — желчь. Он от этого такой желчный, ядовитый. А у кого чёрной желчи, мелайна холе, тот меланхолик, вечно грустный и печальный.

Этот бред дожил до середины 19 века уверенно. Хотя уже в 17-м его начинали подвергать сомнению. То есть, например, был такой Уолтер Харви. Мы его упоминали, когда про научный метод рассказывали. Как он, например, доказал, что дышать одним и тем же воздухом туда-обратно нельзя. Что-то в нём такое кончается. Он просто в мешок подышал и понял, что что-то этот воздух уже не того. В обморок брякнулся. Не в обморок, просто он понял, что ему хочется дышать, а что-то не дышится совершенно. Он своим коллегам тоже в Королевском обществе давал, и они были вынуждены признать, что что-то не то. До этого считалось, что дышим мы, вроде, чтобы охлаждаться, радиатором воздушным. Причём, наверное, мозг должен охлаждаться. Или вообще всё. Мозг охлаждает сердце. Это ещё Аристотель утверждал, поэтому вот так.

А потом Харви, например, замерил объём сердца у кролика подопытного, после чего высчитал, что при каждом сокращении оно должно за час произвести крови в десятки раз больше, чем вообще в организме этого кролика может быть. И он объявил, что, походу, это доказывает, что кровь просто крутится круговоротом, кровообращение таким образом подтвердил. И считается пионером.

На самом деле пионером кровообращения был Мигель Сервет. Но, понимаешь, Сервет состоял в переписке с Жаном Кальвином по разным поводам, в том числе по религиозным. И Сервет этот был, по-моему, сторонник, что ли, антитринитаризма или какого-то такого отклонения тоже. И он приехал к Кальвину в Женеву, считая, что у них была переписка доброжелательных учёных. Оказалось, нет. А оказалось, что Кальвин был настроен в стиле burn the heretic, purge the unclean. Так что про открытие Сервета оказалось некому узнавать. Потом только нашли в его записях.

Причём, понимаете, ведь все открытия ещё и делались… Мы сейчас, из-за того что мы живём в совершенно другой парадигме, из-за того что мы привыкли играть в цивилизацию Сида Мейера, где какие-нибудь там вавилоняне открыли свод законов, и сразу у них появилась монархия, или открыли, не знаю, паровые двигатели — сразу все фрегаты такие пуф и превратились в пароходы… На самом деле даже сейчас смена научной парадигмы происходит не столько потому, что оппоненты и сторонники старой парадигмы говорят: да, точно, всё правильно он говорит, — а просто потому, что они сами всё старше и просто помереть успевают быстрее. Таким образом их вытесняют вместе с их идеями.

А в 18–19 веках, даже в начале 20-го, обычное объявление про открытие вызывало реакцию в стиле: выгнать его отсюда и не пускать больше всяких сумасшедших с улицы. И всё это шло очень медленно, мучительно. Оппоненты цеплялись за всякие старые представления, обвиняли изобретателей в шарлатанстве. Многие от этого, кстати, пострадали. Некоторые, например, свои открытия вообще старались не афишировать, опасаясь, что их и отовсюду выгонят сразу. Скажут: ты что, самый умный тут?

Вот, например, такой элементарный и, очевидно, полезный инструмент, как родильные акушерские щипцы. Вот которыми младенца за голову берут и тянут, если он сам не выходит. Его изобрёл Питер Чемберлен, английский врач, ещё в 17 веке. Изобрёл и ничего никому не сказал, только у себя в семье использовал для родовспоможения. И спустя только годы его племянник, тоже Питер Чемберлен, получил их по наследству от дедушки и такой: опа, что это за артефакт? Да. И стал, в общем, чуть ли не основателем современного акушерства.

Да, а так многих ругали. Иногда там просто что-то не получалось. Или, допустим, новые методы делают бессмысленной работу тех, кто занимается старыми методами. Они уже там успели сесть во всякие кабинеты. И поэтому просто не допускают. И всё, опасаясь за свои кресла.

Многие привычные нам медицинские инструменты как раз вот в 19 веке появились и при этом, кстати, выглядели совершенно не так, как мы привыкли. Типичный пример. В 1816 году доктор Рене Лаэннек, или Линне, я в разных местах видел разные написания, увидел, что какие-то мальчишки играются: один палку к уху приставил, а другой по ней постукивает булавкой. И тому слышно. И тогда этот самый Рене Лаэннек решил использовать трубку деревянную для того, чтобы выслушивать грудь у больных. Потому что, как ни странно, до начала 19 века все просто ухом слушали, и всё. При том, что врачи часто были немолодые, уже не очень хорошо слышащие, да и слышно так плохо, сами понимаете.

А с вот этим деревянным стетоскопом, который был просто деревянной трубкой из тонкого дерева, получалось выслушивать какие-то хрипы, что там с сердцем, нет ли аневризмы аорты надвигающейся. То, что мы сейчас привыкли к стетоскопам, — это уже изобретение века 20-го. То есть резиновая трубка, на одном конце которой мембрана, а на двух других — наушники. Начиналось всё вот так вот, скромненько, с трубки.

Или, допустим, шприц. Не сказать, чтобы шприцы вообще не существовали до этого. Ещё в античные времена было нечто вроде шприца. Но он использовался не для впрыскивания, а, наоборот, отсасывания чего-то. Гноя, допустим, или из опасений, что там отравленная стрела. Хотя никаких отравленных стрел никто в Европе никогда не использовал. Это бред. Всё дело было просто в заражении землёй, обрывками одежды всякими. Вот они для этого использовались, представляли собой что-то такое типа спринцовки кожаной с тонким иглоподобным носиком.

А в 19 веке был создан шприц более или менее современный. Он, конечно, тоже отличался необычным с нашей точки зрения видом. То есть он в основном был металлический. И даже непрозрачный. Со стеклянными шприцами люди познакомились только в 1851 году. Один шотландский доктор, Александр Вуд, создал первый шприц в современном понимании. Потому что до этого шприцы, как я уже сказал, были непрозрачные, и приходилось отмерять заранее впрыскиваемые лекарства, главным образом морфин в том или ином виде, и потом заливать и надеяться, что всё там впрыснулось как надо. А вот со стеклянным шприцем можно было сразу видеть и на него же нанести шкалу. Поэтому Александр Вуд очень продвинул терапевтику и анестезиологию в том числе. Потому что он главным образом использовал свой шприц для того, чтобы впрыскивать обезболивающие, тот же самый морфин.

Почему, кстати, в 19 веке шприцы и так пошли? Дело просто в том, что появились лекарства, которые в достаточно маленьких дозах оказывали действие. То есть, грубо говоря, если мы возьмём мяту какую-нибудь, допустим, нам нужно чайку давление понизить. Нам надо отварить из нескольких кустиков мяты чайник, и вот он чайник должен выпить у нас. Но если мы извлечём современными методами действующие вещества, то там получится всего одна таблетка, а не целый чайник.

Да, в плюс ещё появилось понимание, что некоторые лекарственные средства удобнее доставлять либо внутривенно, либо внутримышечно, то есть непосредственно к ткани, минуя желудочно-кишечный тракт. Потому что, когда вы что-то там съели, да, какое-то там хинное дерево или таблетку, она у вас должна ещё добраться до желудка, раствориться, что-то потеряется. Половина съестся.

Да, половина съестся, половина потеряется, и у вас активного вещества попадёт в кровь не так много. И, более того, оно разнесётся по всему организму. А если вам нужно где-то применять лекарственное средство в каком-то конкретном месте, туда проще кольнуть. До этого тоже такого понимания не было, что можно более адресно доставлять. То есть адресность доставки, как мы видим, на протяжении истории стремительно становится всё более и более точной.

Да. До этого, например, был такой популярный метод лечения, как кровопускание, для которого даже был разработан специальный инструмент — скарификатор. Скарификатор этот обычно выглядел как, представляете, тостер, из которого вместо хлеба выскакивают ножички. Вот такой, только маленький. На него, соответственно, кладут часть тела, нажимают кнопочку, там пружина выкидывает эти лезвия и, повреждая кожу, делает это самое кровопускание.

Несмотря на то, что представления о всех этих гуморах, крови, флегме и прочем в 19 веке уже начали отходить, кровопускания продолжались чуть ли не до середины 20 века. В том числе в Америке, например.

Да, кровопускание, вообще его популярность проистекала из того, что, во-первых, его достаточно легко сделать, и даже врача не нужно, достаточно цирюльника. По этой причине, например, вот в, скажем, 18–19 веках доктор и хирург, это где-то до середины 19 века, — это были разные вещи. То есть доктор мог вообще никаких прикладных навыков не иметь. Он просто говорил, что надо делать то и сё, допустим, вскрыть нарыв, а приглашённый хирург или цирюльник вскрывал нарыв под его руководством. Вот и всё. Сам врач рук не марал и даже часто не умел ничего этого делать на практике. Был такой термин, например, doctor and surgeon, то есть врач-хирург. Это имелось в виду, что он сразу и врач, который имеет теоретические познания и высшее образование, и хирург, который имеет практические навыки, которым-то учили просто в техникуме, в каком-то училище типа.

Да, потому что, несмотря на отказ от гуморальной теории, всё равно было трудно поспорить с тем фактом, что вот у нас больной в лихорадке, он мечется. Мы ему кровь пустили, он от этого успокоился, заснул. И даже как будто жар немного спал. Это значит, что ему стало лучше.

Нет, ничего ему не лучше. Ему, наоборот, стало хуже. Он просто сознание потерял от кровопотери и лежит. Ничего ему не лучше. Вы его только в гроб так загоните. Но всё равно многие продолжали, особенно из малограмотных, придерживаться той же теории. Считать, что у них там то ли кровь застоялась, то ли дурная кровь какая-то собралась. И вплоть до 20 века всяких коновалов и фельдшеров часто просили сделать кровопускание. У нас в России крестьяне говорили «кровь бросить».

Ещё для этого применялись пиявки. Что интересно, пиявки оказались значительно более полезным с точки зрения современной медицины средством. Правда, опять же, они действовали вовсе не таким образом, как предполагалось в старину. Они помогают при повышенной свёртываемости крови и склонности к тромбозу. Потому что у них во слюне есть специальное вещество, которое не даёт крови сворачиваться. Такое же, как у всех кровососов. Не такое же, я имею в виду, по принципу действия такое же, как у всех кровососов. Вот, например, когда нас комары кусают, у нас потом зуд именно из-за того, что они впрыскивают какую-то дрянь, не дающую крови сворачиваться. Летучие мыши-вампиры американские, они тоже имеют в слюне такое. Их по этой причине изучали и применяют это вещество в том числе от тромбозов. Ну вот и с пиявкой то же самое вышло. Антикоагулянт.

Да, антикоагулянт, действительно. Гирудотерапия даже до сих пор ограниченно применяется. Хотя многие врачи считают, что это шарлатанство и вообще какие-то Средние века. Что делать?

Да. Ещё одно интересное открытие, которое было совершено в самом конце 18 века, — это хирургическая игла. Потому что до того, как Доминик Ларрей, французский хирург, предложил кривую иглу, все пользовались, в общем, принципиально не отличающейся от швейной иглой. Это всё затрудняло и усложняло. Кривая игла как раз позволяла очень хорошо накладывать швы: быстро, ловко, с меньшим уровнем дискомфорта для пациента, с большей надёжностью шва. Так что Ларрей себя уже этим прославил, но ему было мало. Он в период революционных войн во Франции предложил прообраз кареты скорой помощи.

Почему мы до сих пор говорим «карета»? Да, она в 19 веке тоже была каретой, но вот именно саму идею и практическое воплощение — это именно доктор Ларрей. До него просто брались какие-то там крестьянские подводы, которые кое-как там по буеракам куда-то ехали, всех там вповалку укладывали и кое-как везли. Кто-то даже доезжал.

Да, кто-то даже доезжал, а Ларрей предложил специальные лёгкие двуколки, запряжённые парой нормальных лошадей, а не крестьянских кляч, со специализированным помещением для лежачего больного, чтобы ему там было удобно, чтобы была вентиляция, крыша над головой. И таким образом… А, ещё самое главное — рессоры. Вот что я забыл-то. Там просто этот самый короб с раненым был на рессоры посажен, металлические, чтобы, когда будет трясти, у него рана не разошлась ещё хуже, не истёк кровью. Так Ларрей положил начало скорой медицинской помощи.

Кроме того, тогда же, в начале 19 века, если быть точным, в 1820 году, наконец стало понятно, почему кора хинного дерева помогает от малярии.

Почему же?

Выделили хинин.

Ага.

Да. И теперь было, во-первых, понятно, как правильно делать дозировку. Можно было его впрыскивать теми же самыми шприцами, которые ещё некоторое время введут. Потому что до этого делалось как? Берём кору хинного дерева, толчём в порошок, заливаем винищем и бухаем, собственно. Это должно помочь от малярии, причём можно было схватить передоз случайно. А передоз хинином может быть только так.

Вот у Булгакова, например, в его «Записках юного врача», или как они там назывались, к нему какой-то мельник поступил с малярией, он ему прописал хинин, сразу выдал ему весь объём лекарства, сказал, значит, принимайте там три раза в день в течение таких-то дней. А тут же к нему ночью внезапно прибегает медсестра и говорит, что мельник ваш помирает. Булгаков думает: блин, да что ж такое, может, не малярия, неужели? Как это я прозевал? Приходит — действительно, да, мельник в полном неадеквате. Промыли ему желудок. Оказалось, что он выжрал весь хинин сразу, решив, что чего оно будет лежать-то. Лучше же быстрее, чтобы помогло. Чуть в гроб себя не заколотил сразу.

Вот. Если не брать такие эксцессы, то, собственно, выделение хинина как действующего вещества позволило избегать неточных дозировок. Ещё интересно, что, когда в мире впервые стали проводить клинические испытания в 66–68 годах 19 века, хинин как раз использовался там как одно из направлений. Вплоть до 20-х годов хинин продолжал использоваться. Потом его вытеснили синтетические альтернативы. Но вообще Всемирная организация здравоохранения до сих пор хинин числит в перечне жизненно необходимых лекарств.

Забегая вперёд к концу 19 века, тем не менее, хотя и было понятно, что с хинином-то оно стало получше, всё равно было непонятно, что именно вызывает малярию. То есть само её название — малярия — это по-итальянски значит «дурной воздух». Действительно, люди замечали, что там, где живут в болотистых всяких местностях, где испарение от болота, там лихорадки есть, а где-нибудь, допустим, не знаю, в какой-нибудь ливийской пустыне их нет. И думали, что это от дурного воздуха.

Оказалось, что, конечно, болота тут имеют определённое участие, но вовсе не сами при себе. В 1880 году армейский хирург французский Шарль Лаверан доказал, что в появлении малярии виноват паразит. Такой простейший. Выглядят они как маленькие червячки, которые в крови человека размножаются и вызывают у него приступы то жара, то холода. Потому что они выбрасывают такой токсин специфический. Это плазмодии. И они в желудке самок комаров анофелесов, которых называют малярийными комарами ещё, могут выживать и передаваться к другому хозяину.

Что интересно, малярия, насколько я помню, естественных резервуаров вообще не имеет. То есть если там нет обезьян каких-нибудь, то малярии тоже не будет. Ну, или и людей, соответственно, тоже нет. То есть у нас, например, в России малярийных комаров до задницы. Но малярии при этом нет.

А малярии нет, да, потому что мы её всю истребили. Это ещё при Сталине было, когда малярию изводили путём осушения болот. Вот, например, была Колхидская низменность такая раньше, там, где сейчас курорты Краснодарского края. Раньше там была каторга, на которую тому же Сталину предлагали ехать. Он сказал: нет, я лучше поеду в Заполярье, чем туда. Потому что там реально было не выжить никак. От малярии там все быстро помирали, а лечить там никто не стремился, каторжан-то, вот и всё. А потом Сталин запомнил это и страшно отомстил малярии, устроив там осушение. И теперь там всякие Сочи и тому подобное. И, несмотря на присутствие малярийных комаров, никакой малярии нет.

Так вот, каким образом Лаверан это обнаружил? Он стал брать кровь у малярийных больных и смотреть под микроскопом, пытаясь найти возбудителя, и обнаружил, что там действительно какие-то червячки, эти самые плазмодии, ползают. И потом стал думать, как они туда попадают. Ему удалось найти 17 лет спустя, в 1897-м, такие же плазмодии в желудке комаров. Ну вот. Таким образом ему удалось доказать, от чего это всё бывает.

И по этой причине, например, в городе Сингапуре запрещено на балконах сажать цветы в горшках, чтобы там вода не собиралась.

Потому что, да, когда вы будете поливать цветы или дождь может там пойти, там будут лужицы, а в лужицах моментально в этом климате заводится комарьё, и всё. И весь Сингапур будет трястись в лихорадке и так далее. Никому это не нужно, поэтому запретили. Без цветов теперь Сингапур у нас.

Сингапурская тирания.

Да, да. Запретила режим.

Да, режим сингапурский.

Ещё одна для нас совершенно привычная, но при этом тогда с большим скрипом продвигавшаяся вещь — анестезия, включая общий наркоз. Вообще это бессмысленное словосочетание. Наркоз с каким-то другим не бывает. Выражение «местный наркоз» — это дурацкий безграмотный сленг. Бывает местная анестезия, бывает общая анестезия, она же наркоз. Всё, больше ничего.

Так вот, вообще идея того, что как-нибудь надо бы бороться с болью при всяких медицинских манипуляциях, она давным-давно ещё посещала умы. Вот, например, в Древней Греции использовали такие губки, которые пропитывали настоем опиума и либо давали за щекой их подержать, либо поджигали их и давали дышать испарениями. Тогда как раз появился термин «наркоз», потому что это буквально сон, потому что они засыпали. И можно было зубы рвать, всякие там раны зашивать, какие-нибудь там плечи вправлять, переломы и тому подобное.

В Средние века это всё пришло в упадок. И таким образом вплоть до 19 века дожило. То есть были всякие «хвалдуй, бьём по башке — вот и наркоз такой». Незатейливый. Вариант номер два: берём удавку и душим его. У обоих методов, сами понимаете, тот минус, что точная дозировка наркоза трудноустановимая, и поэтому всегда есть риск замочить пациента насовсем. Чтобы боли он не чувствовал уже больше никогда.

Да. А потом была идея просто набухивать их до потери сознания. Минус тут такой, что после операции человеку и так плохо, а тут ещё и похмелюга. И вообще можно действительно не выдержать в сочетании обоих факторов. Поэтому метод тоже сомнительный.

А потом многие, например, считали, что вообще никакого спасения от боли нет, надо быть мужиком. И просто, значит, пациента привязываем к столу и даём ему в зубы что-нибудь. Специальный такой был, вроде, кляпа для мазохистов, который не резиновый, а тогда он был кожаный и чем-то набитый, чтобы зубы не раскрошились от того, что он стискивает челюсти, пока ему ноги пилят.

Да. Плохо было. И, к счастью, в конце 18 века начались открытия в области химии, которые позволили найти средства. Например, знаменитый химик Джозеф Пристли в 1772-м открыл закись азота. Ту, которую сейчас всякие стритрейсеры впрыскивают там и говорят, что это ради семьи.

Да, тогда, конечно, впрыскивать было некуда. Вместо этого в начале 19 века сэр Хемфри Дэви написал целый компендиум про всякое, в том числе про использование закиси азота в качестве веселящего средства. Вообще сэр Хемфри Дэви писал главным образом про, насколько я понял, лечение всяких депрессий и тому подобного. То есть рекреационное, скорее, применение закиси азота. Потому что она действительно вызывает неконтролируемый смех и веселье при вдыхании. Но он же отметил, что, поскольку закись азота, по-видимому, способна уничтожать физическую боль, это было установлено как раз в ходе всяких весёлых вечеринок с этим газом, когда исхохотавшиеся до изнеможения весельчаки падали и бились головой об всякие там комоды и шкафы, но не обнаруживали совершенно никакой реакции на это. Продолжали ржать как ни в чём не бывало. И только потом, когда их отпускало, они начинали хвататься за гематому и говорить: что же это я так?

Так вот, Хемфри Дэви писал, что, похоже, можно будет использовать к нашей пользе при хирургических операциях. Но никто, как я уже сказал, не побежал, ничего использовать не стал и вообще не обратил внимания. И только в 1844-м один американский зубной врач, Хорас Уэллс, решил попытать счастья с использованием закиси азота. Он устроил такой, как бы вам сказать, аттракцион для публики. Потому что он американец же был. И он мыслил с позиции шоумена. Он обратился к публике и сказал: давайте я сейчас бесплатно и совершенно безболезненно вырву зуб, если кому-то нужно. И один толстый краснорожий мужик вышел и говорит: давай вот мне такой-то зуб. Он ему дал надышаться закисью азота и после этого стал, когда решил, что достаточно, рвать зуб. Поначалу всё шло нормально, но как только зуб вырвался, пациент возьми и очнись, и заори дурным голосом. И Хораса Уэллса объявили шарлатаном.

Но его коллега, я бы даже сказал последователь, доктор Мортон, тоже работавший с ним в той же больнице в Бостоне, подумал, что надо просто усовершенствовать процедуру и через год, по-моему, в 46-м, произвёл публичную операцию, причём не, говорит, там паршивый зуб, а удаление опухоли под челюстью. Да. И он был прославлен как отец анестезии. А Хорас Уэллс, который вообще-то его навёл на эту мысль, в 48-м надышался хлороформом и вскрыл себе вены. Нехорошо получилось.

Да, нехорошо получилось, действительно. И таким образом использовали хлороформ, эфир и закись азота. От эфира, правда, стали отказываться, потому что оказалось, что он опасен. Взрывоопасен. С ним хлопотно, наберёшься.

Для того чтобы всё это использовать, в 47-м был, например, создан так называемый летийон. Помнишь, была река Лета, в которую можно кануть и которая забвение даёт?

Да-да-да.

Вот поэтому летийон. То есть выглядит так: банка. В банку накидываем губок, пропитанных эфиром, допустим. Затыкаем такой пробкой, из которой идёт шланг. С краном обязательно. И, пока она там настоится, кран открываем. А трубка с маской прижимается к лицу пациента, и он через неё дышит и надышивается. Такое вот, хотя и примитивное, но работавшее средство.

Когда Мортон свою эту демонстрацию успешную провёл, он сказал, что веселящий газ разбил месмеризм, по-моему, в пух и прах. Дело просто в том, что как раз тогда делались опыты с медицинским гипнозом. Доктор Месмер этот самый был. И он как раз предлагал его использовать для того, чтобы людей погружать в сон, и они не чувствовали боли при операциях. Но, сами понимаете, гипноз — это дело такое тонкое и ненадёжное. Гораздо лучше человека ободышать газом, и всё сразу получится.

В 19 веке появилась первая вакцинация.

От чего? От оспы?

Да, от оспы. Пионером был Эдвард Дженнер, доктор из Англии. Ставил эксперименты на детях.

Да, ставил эксперименты на детях. В его защиту мы должны сказать, что прежде, чем ставить эксперименты на детях, он 10 лет собирал данные и анализировал их. То есть если бы ему в первый раз в голову что-то пришло, и он побежал ставить опыт на детях, это, конечно, неэтично. Но всё-таки с таким объёмом данных он мог рассчитывать на успех.

Вообще всякие методы по прививанию оспы примитивные существовали давным-давно и в Азии, и в Индии, и в Византийской империи, и на Ближнем Востоке. То есть там, например, могли брать оспины из трупья и втирать их в слизистые оболочки пациентам, чтобы они заболели лёгкой формой оспы и не покрылись все рытвинами, а так, только немного их потемпературило, а потом всё, приобрели иммунитет. Просто потому, что было замечено, что кто раз заболел оспой, того хоть в оспяной барак посели на полгода, ему хоть бы хны. Он уже всё. Поэтому были всякие мысли: а что если у переболевшего брать там образец крови и втирать? Это всё действовало не так хорошо, как бы хотелось. И вообще в Англии ограниченно этот метод применялся с 18 века ещё.

Более того, сам Эдвард Дженнер тоже был привит по такому примитивному способу. Назывался он, по-моему, вариоляцией, что ли, как-то так. Проблема в том, что, хотя он, в принципе, и работал, и сам Дженнер оспы не боялся, нельзя было точно сказать, в лёгкой форме оспой будет болеть вариолированный или не в лёгкой. Судя по данным, которые мне удалось найти, 2% вообще давали дуба после этой процедуры. То есть реально его использовали когда? Когда кругом эпидемия, и тут и так, скорее всего, дашь дуба, так лучше уж с вероятностью в 2%, а не в 52%, как при обычном течении оспы.

Дженнеру всё это не нравилось. И он внезапно обнаружил, что, оказывается, есть коровья оспа, которой болеют всякие доярки. И после этого они не болеют нормальной оспой. А если и болеют, то всегда очень слабой. Вот он и подумал: а почему бы не делать через вот такую вот прокси? Берём человека, который переболел коровьей оспой и теперь заболел нормальной оспой в лёгкой форме. И именно вот из этой коросты в лёгкой форме и прививать её, а не из тяжёлой формы. То есть это будет как бы такой два раза ослабленный возбудитель.

И он как раз поставил опыт на сыне своего садовника, 8-летнем мальчике. Видимо, у садовника было очень много детей, если он не возражал против таких опытов. Тут важный был момент какой. Если мальчик, допустим, будет себя чувствовать не очень хорошо пару дней, то это нормально. И если у мальчика выскочит хоть один оспяной прыщик в какой угодно лёгкой форме, это значит, что теория не работает. Но ничего у него не выскочило, то есть его немного поштормило денёк-другой, а потом всё.

Тогда Дженнер решил продолжать эксперимент и взял неослабленного оспенного возбудителя, и привил этому самому мальчику, значит, по новой, чтобы поглядеть, что будет. А ему ничего. Он вообще даже ничего не почувствовал. То есть даже его не штормило. По этой причине Дженнер решил опубликовать свои работы. И принёс в Лондонское королевское общество своё исследование причин и действия коровьей оспы. И ему сказали, чтобы он шёл нахер с такими писульками, потому что это выглядит расходящимся с установившимся знанием. Пришлось ему за свои деньги ещё отпечатать и популяризовать.

На него тут же обрушились с критикой все подряд. Рисовали карикатуры в газетах про то, как он прививает людей, а они превращаются в коров каких-то, минотавров там всяких. Церковь объявила его еретиком и злодеем, который, во-первых, борется с Божьим промыслом, ибо написано, что Бог покарал оспой таких-то филистимлян. А тут Дженнер умнее Бога оказался. Во-вторых, тем, что он вносит в организм человека, который по образу и подобию, образцы из организма коровы, которая скот бессловесный. Короче, бугурт был страшный.

Но, тем не менее, после того как пошли очередные волны и эпидемии оспы, все что-то вдруг позабыли про образ и подобие. И после эпидемии 40–43 года, когда полмиллиона человек в Европе дало дуба, все побежали перевиваться срочно. Поэтому к концу 19 века на севере Европы оспа вообще уже не встречалась. Только во всяких Италиях и Испаниях. И в России у нас тоже. Сталин, например, был как раз с заметными оспинами, потому что он ею переболел. Так что, когда он пришёл к власти, он и оспе тоже решил страшно отомстить. И истребил её массовой вакцинацией. Так оспа погибла во время сталинских репрессий.

И ещё больших успехов в вакцинировании в 19 веке добился человек, который не был не то что врачом или хотя бы фельдшером, а даже и биологом в принципе не был. Был он химиком. Звали его Луи Пастер. Вообще он занимался химией кристаллов, но пришлось ему в 57 году 19 века обратить внимание на проблему брожения.

Почему ему? Потому что брожение считалось чисто химическим процессом.

Да, и Пастер, по специальности решив, что это его, начал смотреть, что там делается. Тогда уже существовали микроскопы, в которые можно было рассмотреть бактерии. И Пастер принялся смотреть, что там делается под микроскопом в этом самом бродящем составе, например, в молоке. Почему оно скисает. И обнаружил, что там какие-то тварюшки, оказывается, сидят, которые, походу, превращают сахар из молока, образуют молочную кислоту, и молоко, собственно, скисло. Какие хитренькие.

Да, да. Пастер заинтересовался, стал смотреть, а что бывает, когда бродит, допустим, пиво какое-нибудь или там вино какое-нибудь. Обнаружил, что там тоже какие-то тварюшки, только не бактерии, а грибы, дрожжи. Они тоже едят сахар. И, как говорил этот краснорожий шарлатан Жданов: вот дрожжевая бактерия, вот у неё рот, вот у неё хвост, они едят сахар, а потом мочатся, мочатся мочой, и вот получается вино, и вы его пьёте, — и призывал к трезвости.

Это не тот, который «водка — яд» говорил?

Нет, это, по-моему, другой. Хотя кто узнает? По-моему, нет. С такой красной рожей и пузом, как у завзятого алкаша, я бы на его месте вообще помалкивал. Не говоря уже про его грязное невежество насчёт дрожжей, которые не бактерии.

Пастер стал думать, во-первых, к чему это всё его может привести в практическом смысле, а во-вторых, нельзя ли, например, этому брожению как-то помешать, убрав этих микробов или грибков. Он таким образом открыл способ их уничтожить путём пастеризации. То есть нагревание, допустим, винища градусов до 60 в бутылке. Если её не откупоривать, то ничего там не случится. Его к этим работам просто привлекали французские виноделы, которые страдали от того, что винище скисает при длительном хранении. Он для них, собственно, пастеризацию и изобрёл.

Что интересно, сейчас пастеризация для винища не используется. Вместо этого, вот посмотрите, на бутылке там сульфиты, соединения серы. Я уж, честно говоря, не знаю, почему. Говорят, так просто дешевле, чем нагревать. Проще сыпануть туда порошку, и всё, и в ус не дуть.

Короче говоря, таким образом Пастеру удалось решить проблему виноделов и получить от них, по-моему, то ли какой-то памятник, то ли премию. Что-то они хорошее ему сделали. И, раз уж всё так хорошо пошло, он вообще начал заниматься вопросом микробиологии. То есть тогда ещё такого слота не было. Но кому-то надо этим заниматься.

Тогда ещё в середине 19 века господствовала теория самозарождения жизни. Уже, правда, не в таком идиотском формате, в каком она была в Средние века. Дело в том, что в Средние века считалось, что самозарождается вообще всё. То есть, например, нильские крокодилы заводятся из нильского ила. Всё логично. А, допустим, мухи заводятся из падали, черви, соответственно, просто из земли. А, скажем, в шкафу, куда какой-то там мужик, забыл уж как была фамилия, сложил грязное бельё, самозародились мыши. Вообще, если он так будет относиться к гигиене в доме, у него самозародятся и мыши, и тараканы, и клопы. Кто у него там только не самозародится.

Да, так вот, к 19 веку было уже доказано, что всё-таки ни крокодилы, ни мыши не самозарождаются, но идея того, что какие-нибудь микроорганизмы могут самозарождаться, ещё была. И Пастеру удалось опровергнуть все эти… Ну как, опять же, опровергнуть. Не опровергнуть, а просто в конце со скрипом признали, что, в общем, да, в принципе, аргументов против Пастера нет, и мы можем расходиться по домам. Никто там из академиков не прыгал, не плясал, овацию ему не устраивал.

Они даже когда его приняли в академию, по-моему, сделали это не за то, что он в микробиологии основу заложил, вакцину от бешенства открыл. Они его за ранние работы в области химии туда приняли. То есть это был такой плевок ему в бороду, что, мол, ты химик, вот за химию мы тебя и принимаем, а всё остальное — это какое-то шарлатанство.

Про самозарождение я уже рассказывал. Он попросту прокипятил бульон в колбе с очень длинным изогнутым гусиным горлом. И ничего там не скисало и не плесневело, просто потому что микроорганизмы, их споры, не могли залететь через эти вот изгибы и оседали на стенках. А потом он, например, встряхнул эту колбу, чтобы бульон по горлышку прошёлся и залился обратно под действием силы тяжести. И вуаля, всё сразу начало плесневеть.

Потом он начал заниматься вопросом болезней, которые вызываются микроорганизмами. Например, делал опыты над холерой, над сибирской язвой. И самую, правда, большую славу ему принесло создание вакцины от бешенства. Дело просто в том, что бешенство вызывается не бактерией, не простейшим, как, допустим, малярия, а вирусом.

Что это значит в практическом смысле для учёного 19 века?

Что фиг увидишь, что это такое.

Абсолютно верно, потому что вирус — это доклеточная форма жизни. И в тогдашние оптические микроскопы Пастер его увидеть не мог. И он вообще даже не мог сказать, что возбудитель бешенства как бы существует, уверенно. Многие оппоненты доказывали, что никакого возбудителя нет, а это просто что-то там, какие-то миазмы, маразмы, что-то там всё своё.

По этой причине, не будучи способным выделить возбудителя, Пастер просто брал образцы из мозга умерших от бешенства животных и подсаживал их другим. Ему удалось таким образом спровоцировать развитие бешенства. И он тогда стал просто по цепочке их перезаражать, рассчитывая, что возбудитель, какой бы он там ни был, рано или поздно выдохнется. И тогда можно будет создать на его основе вакцину. Там, по-моему, чуть ли не 100 животных пришлось таким образом угробить, прежде чем появились признаки ослабления. И таким образом в 1885-м ему удалось всё-таки отточить этот свой способ и протестировать его на покусанных бешеными собаками мальчиках. Одному 9, другому 15. Второму по фамилии Жюпиль даже, по-моему, памятник поставили, где он с собакой бьётся.

В жизни Пастера мог из-за этого произойти очень серьёзный поворот, потому что у него не было медицинской лицензии из-за полного отсутствия медицинского образования. И если бы эти мальчики померли, то его бы просто в тюрьму посадили и сказали бы, что залечил.

Врач-убийца.

Даже не врач. Какой-то шарлатан, коновал, детей убивает. Короче говоря, всё прошло как надо. Пастер наконец получил свою славу, какая ему полагалась. Он начал создавать станции по прививанию покусанных бешеными животными. И даже из России приезжали какие-то смоленские крестьяне: их бешеный волк покусал. И, соответственно, они поехали каким-то образом во Францию и вакцинировались у него. Пастер стал очень популярен среди населения благодаря этим своим достижениям.

И, наконец, антисептика. В 19 веке вплоть до, по-моему, 1877-го бытовало мнение, что делать полостные операции — это такой способ медленно и мучительно кого-нибудь угробить. Если человек так и так помирает, то давайте оперировать. Если не помирает, то не надо оперировать. Скорее всего, помрёт.

Ещё в 1877-м, по-моему, учитель знаменитого хирурга Джозефа Листера, бравшего пример с Пастера, заявлял, что человек никогда не сможет проникнуть в череп, в грудную клетку и в брюшную полость. Что-то такое он заявил. Кстати, в те же годы какой-то знаменитый хирург, забыл фамилию, не так уж и важно, говорил, что боль есть неотъемлемое качество ножа хирурга. Там буквально года, по-моему, три или четыре прошло, как уже внедрили анестезию.

Из-за того, что операции делались немытыми и грязными лапами, немытыми и грязными скальпелями или ланцетами… Например, я, когда открывал в детстве всякие книжки по 19 веку, там у всяких врачей были ланцеты, которые они там могли пустить в ход для самообороны. Я не мог понять, каким образом можно самообороняться ланцетом, учитывая, что сейчас ланцет — это что? Это такой маленький, на бритвочку похожий ножичек, которым палец колют, чтобы кровь взять из пальца. Ну, или делают царапинку, чтобы в неё втереть вакцины некоторые. Это совсем небольшой ножичек.

Да. Или, например, вот когда кровь из вены берут, там такая комбинация из шприца и ланцета. Тыкаешь, он такой — бульк, и всё, закупоренный получается сосуд. А в 19 веке ланцет — это здоровенный хирургический нож, который был потом просто вытеснен скальпелем. Тогда вот ланцет был как раз, он, насколько я помню, занимал позицию сейчас малого секционного ножа, что-то такое.

Короче говоря, в антисанитарных условиях, без какого-либо представления о микробиологии, пока её вот Пастер не открыл, считая, что болезни вызываются то дурным воздухом, то каким-то там дисбалансом чего-то там в организме, врачи и хирурги людей просто заколачивали в гроб. Обратите внимание на все эти стишки, комические пьесы, где доктора в основном выставляются какими-то кровожадными маньяками, которые всех только истребляют.

То есть был, например, как там у Гёте в «Фаусте»:
«В нём осаждался радужный налёт.
Людей лечили этой амальгамой,
Не проверяя, вылечился ли тот,
Кто обращался к нашему бальзаму.
Едва ли кто при этом выживал.
Так мой отец своим мудрёным зельем
Со мной среди этих гор и по ущельям
Самой чумы похлеще бушевал».

Вообще удивительно, как медицина вообще сохранилась как наука с такими результатами.

Да, с такими-то результатами вообще поражаюсь. Удивительно.

Потому что ничего лучше не было.

Ну, видимо, да. Вот сейчас мы привыкли, что врач, и тем более хирург… Потому что у нас сейчас даже не антисептический подход, а асептический. То есть не бороться с инфекцией, а вообще их не допускать принципиально. Всё должно быть стерильным. А вот в середине 19 века врач-хирург демонстративно ходил в грязном, покрытом пятнами крови и гноя и чуть ли там не дерьма одеянии.

Очень хороший врач, значит.

Да, значит, очень хороший врач. Значит, много опыта, много операций делает, умеет, могёт. И то, что после этого все почему-то дают дуба от какой-то лихоманки, это как бы не к нему вопрос. Он не виноват, что у них такие организмы слабые.

Короче говоря, под воздействием, во-первых, наблюдений… Вот, например, было отмечено, что в Англии всяких случаев, например, послеродовой горячки или, допустим, послеоперационной почему-то очень мало. А вот, например, во Франции и, допустим, в Берлине все так и мрут. 20% женщин в какой-нибудь там Австро-Венгрии, причём не где-то там в заднице мира, а в столичных больницах, 20% рожениц помирает от родильной горячки. А, например, в Англии, судя по архивным документам, у них где-то 1,5% женщин, даже меньше, от неё страдали.

Потому что в Британии был не такой подход, как на континенте. Они считали, что нужно всё поддерживать в строгой чистоте. Они, конечно, не были ещё знакомы с микробиологией. До Пастера там ещё оставалось ехать и ехать. Но у многих светил британской медицины… Например, был такой шотландец Александр Гордон, акушер и хирург. Он говорил, что какая-то отрава всё-таки распространяется от одних больных к другим. Или, допустим, от трупов или грязи к человеку, и от этого он заболевает. Что-то там такое есть, что непонятно, поэтому давайте просто всё мыть в надежде это что-то истребить. И Гордон действительно, в его родильном доме вообще был полный порядок, все как мухи выздоравливали, никто особо не помирал.

К попыткам перенять эту идею подошёл Игнац Филипп Земмельвейс, хирург из Австрии. Он попал в Венскую центральную больницу, где обнаружил, что действительно 20% рожениц помирает. Причём к его ужасу другие врачи даже как-то и не парятся на эту тему. Они помирают и помирают. Один родился, другая померла. Жизнь такая у нас, значит.

Когда он пытался спрашивать: а вы вообще не задумывались, почему это? — они говорили: это Божья воля. Другие: это в воздухе чего-то такое. Третьи говорили, что, возможно, это молоко грудное у них как-то не в ту сторону течёт. То есть это вообще какие-то средневековые абсолютно представления.

А в какую оно может течь сторону?

Да. Ещё куда-то там внутрь, видимо, затекает, вместо того чтобы вытекать наружу.

Понятно.

От этого они, видимо, переполнившись изнутри молоком, и помирали. Ещё некоторые валили всё на отцов, собственно, этих детей, что у них что-то там такое в их семени, какие-то яды, от чего женщина помирает. Ну и самое главное, что всем до лампочки: помирают и фиг с ними.

Земмельвейс был человек психически не очень благополучный, склонный к идеям фикс, что в итоге его погубило. Но в данном случае это сыграло в плюс, потому что он с маниакальным упорством стал ставить опыты и эксперименты, отбрасывая все эти странные гипотезы, которые ему высказали. Например, что если женщин подвергать стрессу, то они от этого будут помирать. Оказалось, что помирают они в стрессе точно с такой же частотой, как и не в стрессе. Койки там по-разному, всякие условия менять — оказалось, что ничего не происходит.

И в итоге получилось так, что он заметил, что у него в одной палате, куда ходят студенты на практику, смертность выше. А куда не ходят — смертность ниже. Потому что эти студенты ходили туда с практики в морге сначала. И рук, разумеется, не мыли. Лазили в родовые пути руками с трупным ядом. Вот поганцы.

Да. Земмельвейс стал работать в этом направлении. Но, к сожалению, его теории не принимали. В том числе потому, что он вообще был человек, я сказал, такой неуравновешенно увлекающийся. Его в итоге объявили не вполне здоровым и положили в дурку, где он через две недели помер, как ни странно, от сепсиса, судя по всему. Вот ведь как бывает.

Гораздо успешнее пошло у другого врача, тоже австрийца, Теодора Бильрота. Бильрот был мало того, что замечательный хирург сам по себе, так он ещё и заинтересовался вопросом того, чего пациенты после операции часто впадают в горячку и подыхают, чего с ними не делать. И решил делать как? Во-первых, разделить гнойных больных и чистых больных, как у англичан. Постоянно делать проветривание и влажную уборку в палатах. Для чего раз в неделю из каждой палаты всех переводить куда-нибудь и там всё отмывать. Использовать хлорку, мыть в хлорке руки, запретить все эти грязные сюртуки. Всех переодел в белые кителя, хотя хирурги восставали и протестовали, но объяснить, каким образом и кому может повредить ношение чистых кителей, так и не смогли, так что эту идею удалось продать. Так что смертность моментально пошла вниз, и Бильрот оказался прав. Хотя, как я уже сказал, все говорили, что это так совпало, а он тут ни при чём. Так устроена инерция.

В Англии был замечательный хирург Джозеф Листер, который был одним из пионеров применения антисептических средств прямо во время операции. Он, почитав, чего там пишет Пастер про микроорганизмы, решил, что, видимо, при операции микроорганизмы попадают в организм через операционную рану. Надо с этим бороться. Поэтому он сделал такую прыскалку, снарядил её карболкой, и во время операции воздух и вообще всё в операционной постоянно опрыскивалось. К сожалению, от этого страшно шелушились и чесались руки у хирургов, но тут уж ничего не поделать. Потом карболку просто заменили на что-то менее едкое. И таким образом у него все эти оперируемые пациенты… Раньше было 60% смертности, а стало 4% смертности после операции. Вот тебе и прогресс.

Да. Ну и остальное, что делалось. Во-первых, в 1895-м Вильгельм Рентген изучил так называемые X-лучи, которые мы называем просто рентгеновскими. Вот у меня через дорогу институт рентгенорадиологии, где годами работала моя бабушка и твоя тётушка. Вот там как раз пользуются наследием. Ему удалось создать способ просвечивать человеческое тело, чтобы, например, обнаруживать застрявшие в организме пули солдат. По этой, кстати, причине использование керамических пуль запрещено. Их на рентгене не увидишь, и всё. И живи так с ними.

Несмотря на то, что рентгеновские лучи оказались вообще опасными, и злоупотребление ими привело к ряду трагедий, когда, например, Томас Эдисон установил рентгеновский стенд, куда все могли зайти за бабки в виде скелетика поплясать на потеху публике. Но его пришлось закрыть, потому что мужик, который оперировал этим самым экраном, помер от лучевой болезни. Тем не менее это здорово продвинуло, например, лечение переломов и вообще всяких там проблем не только медицинского характера.

Диабет тогда же научились лечить. То есть до этого диабет был, в общем, как бы приговором, по сути. Его называли мочевым изнурением или сахарным изнурением. Таким образом считали, что это происходит от невозможности тела удержать мочу. Потому что человек с диабетом потребляет большое количество воды и много мочится, соответственно. Тогда считали, что это, видимо, его, собственно, и убивает. Причины были совершенно непонятны.

Пока в 19 веке они не начали производить эксперименты над собаками, просто по методу тыка. Обнаружили, что собака, у которой удалена поджелудочная железа, ведёт себя очень похоже на диабетика. То есть её терзает голод и жажда, но она, несмотря на то, что поглощает огромное количество воды и пищи, продолжает как будто таять и в итоге помирает.

Этим заинтересовался доктор Бантинг. Канадец. Впоследствии сэр Фредерик Бантинг. Как раз за эту свою деятельность. У него был друг, больной диабетом. И он решил попробовать посмотреть, что будет, если, допустим, взять ту самую собаку с удалённой поджелудочной железой и ввести ей вытяжку из поджелудочной железы другой собаки. И она некоторое время пришла в норму. Потом опять. Бантинг понял, что надо что-то такое добывать из поджелудочной, видимо, чтобы регулярно вкалывать этим самым больным. И тогда они смогут жить.

Его больной друг, на котором они всё это тестировали, поначалу не проявлял никаких признаков улучшения, отчего Бантинг даже решил, что всё, ничего не помогло. И решил уйти и не видеть, как друг умирает. А этот друг решил, что уже ему как бы всё равно. И, будучи сам врачом, приказал вштырнуть ему двойную дозу того же самого. И оказалось, что его отпустило. Просто с дозировкой немного ошиблись. Это человек, не собака.

Да. Получили Нобелевскую премию в 23-м году по медицине Бантинг, Маклеод и Бест. На самом деле Бест не получил, они просто денег ему отдали, потому что считали, что так будет справедливо.

И, наконец, пошли в ход переливания крови. Вообще про переливание крови сообщали ещё испанские конкистадоры. Они видели, что у инков есть такая процедура. Несмотря на то, что инки не знали ничего о группах крови. Как думаешь, почему это всё-таки у них обычно удавалось? Неужели у инков была нулевая группа крови?

Совершенно верно, да. У них почти поголовно была именно эта.

Интересно.

Да. То есть они все поголовно универсальные доноры.

Да. Как я, например.

Или как я.

Да. Как правильно сказал Ауралиен, это самое распространённое, что может быть, поэтому…

Самое характерное, что в разных странах эти доли разные, у кого какая группа крови, они отличаются.

Ну да, у инков поэтому было почти поголовно.

Да, это интересный момент. В Европе, к сожалению, тоже ничего не понимали в группах крови и пытались переливать наобум, господа Бога. Был, например, такой доктор в 17 веке, практически лейб-медик у Людовика XIV. Звали его Жан-Батист Дени. Ему удалось каким-то образом перелить овечью кровь мальчику, потерявшему много крови, и он ничего. Может, немного крови и так перелили. Короче, факт, что он жив остался. Это на самом деле самоубийство, по сути-то, потому что чуждую кровь наши иммунные системы будут просто отвергать, и это даст страшную аллергию, и человек помрёт.

В дальнейших попытках переливать кровь ягнят и всяких там баранов произошло столько фатальных случаев, что даже появилась в 18 веке шутка про то, что для переливания нужно целых три барана. У одного берут кровь, другому переливают, а третий всё делает.

Да, в принципе, да, тут даже не поспоришь. Но наконец к началу 20 века были открыты группы крови, и тогда уже началось нормальное переливание. Поначалу просто старались переливать подобное к подобному. А потом уже начали на основании экспериментов выявлять, что некоторые группы крови, допустим, универсальные доноры, а некоторые, наоборот, универсальные реципиенты. Если всё плохо и крови подходящей нет, то можно нулевую переливать. Или если у пациента четвёртая группа крови по нашей старой классификации, то ему, в принципе, можно чего угодно перелить, должно помочь. А эти открытия позволили решить проблему с резус-фактором. Потому что было отмечено, что некоторые младенцы, когда родятся, производят такое впечатление, будто им перелили группу крови не ту. При том, что никто им, разумеется, ничего не переливал. Спрашивается, чего это они? Бывала печальная картина, к сожалению.

Таким образом мы получили современную медицину, асептическую, основанную на доказательной медицине, а не на каких-то умозрительных разглагольствованиях древних греков, которые сами ничего не понимали. Которая помогает нам жить долго и счастливо, не чувствовать боли, например, принимать достаточно безопасные лекарства. Потому что в старые времена лекарства часто делали ещё хуже или подсаживали человека на наркотики.

Вот, например, завоеватель Бенгалии для Британской Ост-Индской компании, полковник Клайв, мы его как-то раз упоминали. Это тот, который, когда его под суд потащили за воровство, стал говорить: господи, воровство… Если бы я хотел, я бы в десять раз больше мог украсть, я бы ещё мало взял. И его оправдали.

Так вот, он помер, не дожив до 50, от передоза. Из-за тяжёлых нагрузок на Бенгалию компании пристрастился к курению опиума, и всё. И сторчался.

Да, нехорошо.

А сейчас бы ему просто прописали какой-нибудь там успокоительный, антидепрессант, от боли аспирин, и жил бы себе лет до 70. А тогда вот так было.

На этой позитивной ноте будем заканчивать.