В этом выпуске мы рассказываем о жанре хоррора с технической стороны - о боязни клоунов и врачей, саспенсе и скримерах, джалло и слэшерах, Хичкоке и Крейвене, злобных папашах и жутких детишках.

Выпуск доступен для наших подписчиков на Патреоне.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 432-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, от тем воинственных и средневековых мы переходим к темам чуть более зловещим и тревожным. О чем мы, Домнин, поговорим сегодня?

Мы поговорим про жанр хоррора как совокупность элементов, приемов, про его эволюцию в некотором роде и его отражение в качестве кино и видеоигр.

Корни хоррора глубоки. Всякие страшные сказки еще в далеком Средневековье любили рассказывать. То есть если мы откроем какую-нибудь из сказок, адаптированных братьями Гримм, только в оригинальном ключе, то мы там всякого начитаемся про то, как Красная Шапочка поела вместе с волком жаркое из бабушки, бабушкин кот под ногами ему мурлыкал, внучка бабушкины косточки грызет.

Да, и никакие охотники не пришли, и волка не убили, так что там все кончилось очень плохо в оригинале. Это потом все пригладили.

В XVIII–XIX веках на сцену вышли готические романы, которые содержали многие элементы, которые потом пойдут в хорроры. К концу XIX века жанр окончательно сложился в книжном формате, потому что вышли такие знаковые книги, как «Дракула» Брэма Стокера.

Что примечательно, одновременно, в том же самом 1897-м, с «Дракулой» вышел еще и близкий по духу и жанру роман «Скарабей» Ричарда Марша, тоже британца, который, кстати, «Дракулу» заткнул за пояс. По фабуле они, в принципе, сильно похожи, потому что, видимо, питались одними и теми же витавшими в воздухе настроениями. Тоже приезжает откуда-то с Дикого Востока зловещий иностранец в Британию, начинает там покушаться на британских девиц и получает в итоге от жениха одной из девиц по шапке.

Только из-за того, что вскоре началась эпоха кино, «Дракула» совершенно сейчас затмил «Скарабея», потому что оказался тупо киногеничней. Белла Лугоши, который там в плаще, с бледным гримом, смотрелся очень выигрышно на черно-белой пленке. А этот самый египтянин, который там зловеще всех домогается в «Скарабее», оказался не ко двору.

Что интересно, в вышедшем в ту же эпоху фильме по очень отдаленным мотивам «Франкенштейна» Мэри Шелли, который с Борисом Карлоффом, образ Франкенштейна почти ничего общего не имеет с образом из книги. Потому что в книге этот монстр был вообще красивый, выглядел как нормальный мужик. Говорил, думал, был как человек, но не человек. То, что сделал Карлофф со своей фактурой, — такой какой-то дуболомный, с тяжелыми надбровными дугами, электродами и швами, квадратной башкой, который там еле-еле мычит, — не имеет практически ничего общего с книжным персонажем. Но, тем не менее, народу очень зашло, потому что для немого фильма это самое то.

И с этого периода начинается как раз активное использование визуальным жанром ужасов, то есть кинематографом, эффекта зловещей долины. Несмотря на то, что сам эффект был вообще сформулирован и популяризован только в 70-м году, как это ни странно, специалистами по робототехнике японскими. Но использование этого приема, еще не сформулированного, видимо, бессознательно: работает же — работает. Почему, отчего — это все туманно. Оно пошло как раз в самых первых черно-белых хоррорах.

Там, например, в 22-м году один из первых — это «Носферату: симфония ужаса». Там какая-то вышла фигня с попыткой получить права на «Дракулу». Права они не дали, поэтому пришлось изобретать какого-то своего вампира, лысого, с когтями. Звали, по-моему, граф Орлок. Этот образ тоже потом тиражировался регулярно: лысый, без бровей, худой, страшный и в черном. Вот это такой для хоррора достаточно расхожий типаж. Есть даже специальный термин — «облик Орлока».

Другой знаковый персонаж из тогдашних хорроров, тоже повлиявший на дальнейшие визуальные характеристики, — это Чезаре из фильма «Кабинет доктора Калигари». Там какой-то был типа лунатик-убийца. По виду похож на описание книжного Северуса Снейпа. В кино, конечно, Алан Рикман со своей суровой красотой все испортил, но в книжке он скорее такой, как этот Чезаре.

В чем смысл зловещей долины, Ауралиен?

Смысл зловещей долины заключается в том, что персонаж ваш, будь то робот или какой-то гуманоид, очень похож на человека, но при этом у него есть какие-то черты, по которым прямо видно, что это не человек. То есть он выглядит очень крипово, как какие-нибудь роботизированные головы, которые умеют смотреть, двигать глазами, ртом что-то шевелить. Смотришь на них — они вроде на человека похожи очень сильно, но при этом это настолько крипово выглядит. И вот это криповое ощущение — это и есть эффект зловещей долины.

Да, да. Почему долины? Потому что это график приятности для человеческого глаза по мере нарастания гуманоидности. То есть поначалу, пока человекоподобность растет, соответственно, растет и приятность. А вот к определенному моменту, когда он становится почти похож на человека, она резко проседает. И получается на графике такая вот впадина, из которой потом, когда он совсем не отличен от человека, приятность опять выруливает вверх. Вот поэтому, собственно, и долина.

Объясняется по-разному. Тем, что почти как человек, но не человек. Потому что человеческая психика изначально воспринимает это как не человека, но имеющего человеческие черты, а потом резко — как человека, имеющего нечеловеческие черты. И вот это вызывает страх. На этом эффекте вообще базируется многое, о чем мы сегодня будем говорить.

Кроме того, в этих же фильмах был сформулирован и пущен в ход саспенс. То есть создание у зрителя напряжения и волнения, которое перетекает в болезненное ожидание каких-то неприятностей. То есть аудитория, по формулировке хищника, предвкушает что-то плохое, исходя из того, что она знает, но не может на это никак повлиять. Вот это приводит к приятному волнению, которое мы любим во всяких триллерах, хоррорах, психологических драмах в том числе.

Простой пример: персонаж ходит по дому, напевает, но зритель видит, что за ним там по углам шкерится маньяк с топором. Если бы маньяк сразу, с первой секунды, выскочил, завопил и начал за ним гоняться, то саспенса бы не было. А то, что маньяк так постепенно подкрадывается, подкрадывается, а персонаж все не замечает и не замечает, — вот это способно за некоторое время довести зрителей до полуистерики. Многие мастера, типа того же Хичкока, на этом строили свою работу.

Тогда же появились скримеры. То есть когда внезапно на экран что-то такое выскакивает. Есть еще термин jump scare, то есть страх от того, что кто-то буквально выпрыгнул. Базируется, видимо, на очень инстинктивной реакции. Когда на нас кто-то в лесу выпрыгивает, мы не разбираемся, кто это там выскочил: зайчик или какой-нибудь медведь. Мы рефлекторно пугаемся, потому что мало ли что. То же самое и у животных. Если вдруг какая-нибудь шишка с дерева упала, олень может испугаться и побежать, не разбираясь, что там такое было.

Сейчас скримеры считаются дешевкой. То есть использование их в определенных пределах считается допустимым, но злоупотребление скримерами как раз за дешевизну почитается. Особенно если оно выглядит как то, что кто-то выпрыгивает из шкафа, или как то, что внезапно кадр сменяется на страшную рожу. Это сейчас типа низкий сорт, нечистая работа.

В хоррорах на вот этих основаниях, перечисленных нами, включая зловещую долину, эксплуатируется множество человеческих страхов, фобий, разных особенностей.

Самые типичные. Например, коулрофобия, то есть боязнь клоунов. Считается, что она связана как раз с эффектом зловещей долины: клоун раскрашен, он вроде как человек, но выглядит не как человек и ведет себя тоже странно. Что интересно, это культурно обусловленный страх. У американцев клоунофобия в разы более распространена, чем, допустим, у русских.

Да? А ты думаешь, почему у американских хорроров столько злобных клоунов? Всякие «Оно», разные там жуткие циркачи?

Вообще, тоже верно, да. У нас как-то такого не принято. У нас, правда, и клоуны не настолько, мне кажется, популярны.

У нас тут, понимаешь, более сложная тема. Ее сейчас касаться особо не будем. Я скажу только то, что в русской культуре роль хоррора на порядок, наверное, меньше, чем в западной. С чем это связано, есть разные версии. То, что у нас тут такая жизнь повседневная, что нас ничем не напугаешь уже.

Да уж. Проклятый старый дом американский — он неизбежно думает: почему они все не живут в квартирах, как нормальные люди? Там никаких призраков, никаких демонов, никаких индейских кладбищ нет. Можно было бы гораздо проще все решить, а они почему-то мучаются. Несчастные больные люди.

Страх перед клоунами, кстати, иногда был и обоснован. Потому что был такой, например, Джон Уэйн Гейси в США. Персонаж, который очень любил развлекать своих соседей на праздниках в образе клоуна Пого. А еще любил развлекать себя в образе маньяка-убийцы и раскладывать из трупов всяких зарезанных голубых у себя в подвале веселые скульптуры. Когда это потом все раскопали, скандал был до небес, из-за чего Гейси прозвали журналисты Killer Clown.

Страх перед бомжами всякими тоже типичен для хоррора. Всякие жуткие бродяги, которые на кого-нибудь хотят напасть, или являются людоедами, или помешанными, или просто выглядят как бомжи для маскировки, а на самом деле это маньячило. На бомжей никто внимания не обращает, он так маскируется. Причины, я думаю, те же самые, что и у коулрофобии. Причем для США это распространено, потому что у них там целая субкультура бомжей, так называемые hobo, у которых, например, есть свой условный язык со всякими знаками, которыми они помечают места, где можно переночевать или что-нибудь раздобыть. У них там все серьезно.

Чуть не забыл про клоунов. В США есть такая субкультура с сомнительной репутацией, как джаггало. Это фанаты какой-то непонятной группы Insane Clown Posse, то есть ополчения сумасшедших клоунов, которые поют какой-то рэп в жанре хорроркор, то есть про ужасы всякие темы у них. Эти их фанаты имеют репутацию довольно сомнительных товарищей, которые бывают агрессивными и поехавшими в реальной жизни. Слишком много наслушались, видимо.

Типичный страх перед разными зверями. Часто это всевозможные пауки и скорпионы, эксплуатирующие арахнофобию. Был, например, такой, не помню, сколько там фильмов было, я смотрел два, франшизы «Пауки». Про гигантских пауков, которые к тому же еще и откладывают яйца в людей, потом как чужие из них вылупляются. Причем чем дальше, тем они почему-то больше делаются по мере вылуплений. Меня в детстве произвело, конечно, серьезное впечатление. При том, что пауков-то я люблю с детства. Арахнофобией я не страдаю.

Змеи — тоже типичная проблема. У людей есть страх перед змеями. Он, скорее всего, еще из древних каких-то дочеловеческих слоев идет. Например, когда обезьянкам показывали даже игрушечную змею, потому что они выросли в неволе и не знали, что это такое, они все равно пугались. Видимо, это где-то там в подкорке. Потому что, действительно, змеи — это один из врагов приматов.

Правда, зачастую демонстрируются эти змеи в виде гигантской анаконды, которой там разорили ее гнездо с яйцами, и она гонится за этими путешественниками и всех их пожирает. Ничего подобного анаконды делать не могут. Начиная с того, что они не откладывают яйца, а являются живородящими, и кончая тем, что они не могут нестись со скоростью поезда целыми днями, пожирая людей. И они, когда одного кого-то съедят, потом, наверное, неделю еще спать будут, переваривать. Да и вообще опасность анаконд для людей сильно преувеличена.

Там же, где и анаконды, обитают пираньи. Это тоже достаточно распространенный жупел в хоррорах. Акулы, пираньи, реже какие-нибудь другие рыбы, типа барракуд каких-нибудь, опять же гигантских, или каких-нибудь реликтовых существ тоже из каких-то далеких времен.

Ну да, потому что люди опасаются того, что кусачие рыбы на них нападут. У нас в России жупел про гигантских сомов, которые могут утопить человека.

Сом-убийца.

Да, которых никто не видал, это, скорее всего, брехня.

Также попадаются всякие злобные псы. Это могут быть псы просто обыкновенные, одичавшие, сбиваются в стаи и, допустим, терроризируют какую-нибудь деревню. Это, кстати, один из немногих штампов, который у нас для России хорошо работает. Волки, псы — в принципе, один и тот же архетип. Могут быть всякие сверхъестественные псы, начиная от адских гончих и кончая воскресшими псами из «Кладбища домашних животных» у Кинга.

Попадаются и кошачьи жуткие. Это могут быть как крупные, типа львов и тигров, так и, например, какие-то тоже демонические кошки. Помните, у Гоголя в «Страшной мести» там про некую злобную ведьму, которая превращалась в кошку с железными когтями и пыталась свою падчерицу убить в таком виде?

Я смотрел аниме про Ультрамена в детстве. Там был эпизод «Дьявольская кошка». На какой-то космической станции завелся котенок, который на самом деле не котенок, а высасывающая людей, превращающая их в мумии какая-то хтоническая тварь. Я в детстве прямо ее боялся.

Ну и всякое более экзотическое, типа свиней. Потому что свиньи, во-первых, если дикие, они могут вас клыками разорвать. Даже домашние вполне могут сожрать человека, если он по каким-то причинам, например ребенок, или он болен, или ранен, не может им помешать или убежать. Ну и традиция всяких бандитов скармливать свиньям трупы. То же самое рассказывали про нашего советского маньяка Комарова, что он якобы кормил поросят мертвецами. Сам он говорил: да если бы я кормил, так я бы больше поросят завел. Добрый дядя был.

Страх мертвецов. Это могут быть мертвецы самые разные. Например, еще с позднего Средневековья появляется вот этот образ пляски смерти, в которой скелеты, взявшись за руки и вовлекая в нее людей, пляшут в бесконечной процессии, и все, кто туда попадают, тоже превращаются в скелетов. Частью это влияние эпидемии Черной смерти, частью общего католического мрачного взгляда. Они любят всякие черепа и кости изображать. В Чехии вон даже целый храм есть, чуть ли не весь из костей, костница так называемая.

Да, serious, я был в таком. Я не знаю, один ли он у них или нет, но я точно был. Если их более одного, я был в одном из них.

Это могут быть упыри, вампиры, зомби. Я тут, кстати, читал версию, что хорроры про вампиров, я имею в виду такие, которые классические, полночная аристократия, — это эксплуатация страха простолюдина перед знатным, который обладает несравнимо большей властью и способностями, может поэтому из него пить кровь в прямом и в переносном смысле. А про зомби эта теория толковала обратное: что это страх зажиточного буржуа из мидл-класса перед бунтом черни, которая толпами набегает и все сжирает. И его богатство сжирает, и его образ жизни сквайра.

Интересно, что зомби в своем изначальном варианте, то есть это мертвецы-слуги, которых поднимают жрецы вуду, не то чтобы прям вообще не представлены, но где-то там на единицах процента среди общих фильмов про зомби глубоко на галерке сидят. Даже странно, что никто еще этого не заметил и не капитализировал.

Страх перед калеками как самими по себе, так и страх стать калекой. Сами калеки вызывают страх из-за уже упомянутой зловещей долины, а также из-за того, что они наводят на мысль о том: блин, вот не хотелось бы тоже таким быть. Это может быть, например, калека без конечностей, который перемещается где-нибудь на протезах или имеет какие-нибудь жуткие протезы. Например, у него вместо руки крюк, которым он всех там убивает на месте.

Типичный пример — художественный фильм «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Там как раз крюком для того, чтобы таскать мясные туши, пользовался маньяк. А в следующем фильме он вместо руки потерянной себе прицепил. Или франшиза про Кэндимена. Там как раз с крюком вместо руки зловещий дух негритянских районов ходит.

Что, кстати, характерно, первоисточник этого «Я знаю, что вы сделали» ничего подобного не содержит. Там они, во-первых, сбили не взрослого, а ребенка, а вот взрослый, как раз потерявший дитя, их всячески доводил психически, но, по-моему, не убивал. Я, честно говоря, очень давно это все читал и точно не помню.

Может быть, что это обожженный человек. Типичный пример — это Фредди Крюгер. Говорят, что текстуру для его грима придумали, когда посмотрели на пиццу с расплавленным сыром. Решили как раз сделать на основе расплавленного сыра грим типа оплавленной кожи. А может быть вообще без головы какой-нибудь, всадник без головы, как в «Сонной Лощине», набегающий.

Между прочим, те, кто читал первоисточник после того, как смотрел фильм, потом говорят: блин, мы думали, это будет как в кино, а тут какая-то унылая хрень про какого-то занудного и придурочного школьного учителя, которого накололи его соседи.

Да, бывает так, что адаптация затмевает.

Страх, наоборот, стать калекой. Кстати, когда режиссер фильмов про Фредди Крюгера и других тоже, Уэс Крэйвен, учился на философском факультете, он там как раз разрабатывал всякие теории о первородных страхах. И вот у него среди, например, страха потери себя был как раз страх стать инвалидом. То есть это может выражаться как? Страх перед тем, чтобы, например, потерять руки и ноги, что тебе их отрубят, отпилят. На этом, например, строится изрядная часть франшизы «Пила», потому что там сплошь и рядом ты остаешься в условиях, когда либо рука, либо ты весь.

Это может быть страх потери зрения. Там всякие выкалывания, выжигания глаз. Или, например, в «Дне триффидов», когда все ослепли из-за катаклизма. Парализованность, потому что ты как бы заперт в своем теле, типа «У меня нет рта, но я должен кричать». Художественный фильм «Ключ от всех дверей» как раз заканчивается этим. Страх потери языка и способности выражать свои мысли. И, разумеется, страх потерять ценные части тела, которые тоже эксплуатируются много где.

Страх перед злобными врачами. Причем пальму первенства у врачей держит кто? Стоматологи.

Стоматологи и психиатры.

Ага. Да, про стоматологов была целая франшиза «Дантист», где поехавший стоматолог… В отличие от России, где нам просто делают уколы и сверлят, то в США из-за их специфических взглядов на медицину они дают подышать закисью азота, человек отрубается, и они, собственно, сверлят. По этой причине там как раз перед стоматологами еще и тот страх, что пока ты там в отключке, он тебе может башку просверлить, и ты даже знать не будешь.

Жуть какая.

А перед психиатрами — потому что у психиатрии вообще такая сомнительная репутация. Если говоришь про психиатрию, то начинаются всякие сумасшедшие дома, где безумные психи в смирительных рубашках воют и бьются башкой. Психиатр сам тоже от них недалеко ушел, только в белом халате, и лечит их электросудорожной терапией, адски хохоча, или вкалывает им всякие непонятные препараты, от чего они делаются овощами, или даже проводит над ними лоботомию и использует их всякими способами разной степени сомнительности. По этой причине даже обыкновенным психотерапевтам из районной поликлиники часто не позавидуешь: многие люди их тупо боятся.

Обратно — страх перед сумасшедшими. Это может быть страх перед агрессивными сумасшедшими, типа какой-нибудь псих с топором набегает с жутким хохотом. При том, что на самом деле для шизофреников, по крайней мере, характерна не повышенная, а пониженная агрессия. И гораздо чаще, чем с кем-то что-то делать, это шизофреников бьют. Бьют, правда, за дело. Потому что представьте, что ваш сосед считает, что вы ему посылаете в голову атомные лучи, и постоянно пишет на вас жалобы, вызывает полицию, пристает к вам на лестнице, и вы даже с ангельским терпением ему в морду дать захотите.

Либо это может быть серийный убийца, который такой тихенький, неприметненький, такой обычный соседушка, со всеми улыбается, такой симпатичный Barney из соседнего дома. У американцев это такое клише, типа next door Barney, который оказывается черт знает чем обязательно.

Ну или это может быть какой-нибудь безумный прорицатель, который что-то такое пророчит, не очень понятное, но неприятное, и, что самое поганое, сбывающееся. Непонятно почему. Может быть, из-за того, что это эффект самосбывающегося пророчества, а может быть, у него какие-то телепатические силы.

Страх перед людоедством. Или близкий к нему — перед свежеванием и деланием из человеческой кожи и костей всяких забавных поделок. Как это было вон с Эдом Гейном, которому соседские дети вечно совали нос в окна и потом своим родителям говорили, что у него там всякие черепа и кости в доме. Вот родители его там в местном баре, набравшись храбрости, спрашивали: правда это, что у тебя в доме черепа с костями? А Гейн говорил: правда. Еще у меня там кресло обтянуто человеческой кожей. И все такие: ахаха, вот это шутник, вот это юморист. А потом оказалось, что он не шутник и вовсе не юморист.

Людоедство причем вызывает страх не только в том смысле, что тебя съедят, а в том, что вообще кого-то съедят, даже если он мертвый по несвязанным с этим причинам. И просто как нечто отвратительное тоже из каких-то очень далеких времен, когда дикость кончилась. И людоедство — это вообще характерная черта. Для подавляющего большинства культур переход от дикости к варварству сопровождался немедленным объявлением людоедства самым смертным и отвратительным грехом.

Вне закона.

Да. Причем, для того чтобы сделать это несколько более глубоким, людоедство можно показать не как какой-нибудь сумасшедший маньяк, типа там Спесивцева с его мамашей, а как, допустим, вынужденность. То есть если голод, и человек вынужден в лучшем случае раскопать товарища по несчастью, потерпев крушение. Это реальный случай. Действительно, был такой, когда потерпевший крушение самолет привел к тому, что его выжившие пассажиры выжили дальше, скушав невыживших.

А особый смак — это если аутолюдоедство. То есть человек, обезумев от голода, сам себя приедает.

Жуть.

Да, полнейшая.

Страх темноты. Понятно почему. Потому что мы приматы, существа дневные. Ночью мы спим, мы ничего не видим. В темноте у нас зрение приспособлено к тому, чтобы различать цвета при солнечном свете и выявлять, во-первых, вкусные красные плоды, во-вторых, высматривать хищников. Вот какие-нибудь там лошади, например, ничего подобного не умеют. Для них какой-нибудь тигр или леопард выглядит, считай, как пейзаж. А мы их видим на зеленом фоне.

Но у всего есть своя цена. Мы зато ничего не видим в темноте. Поэтому люди темноты боятся как по причинам рациональным — в темноте можно навернуться так, что кости не соберешь, — так и по иррациональным. То, что ты в темноте не видишь, — это же практически как ослепление, правильно? А когда ты не видишь, у тебя какой-то канал поступления чувств отрубается. Мозги это не любят. И они начинают, чтобы не подвинуться, создавать образы.

Почему люди, например, в абсолютной тишине плохо себя чувствуют и начинают слышать звон в ушах, так же, как люди в абсолютной темноте начинают видеть всякое разное, придумывают, и так можно крышей тронуться капитально.

У нас мозги устроены таким образом, что они всегда пытаются обнаруживать и распознавать какие-то определенные паттерны. Либо звуковые, либо визуальные какие-то паттерны. Если вы находитесь в состоянии сенсорной депривации, сидите в пещере, у вас в темноте ничего не происходит, рано или поздно вы начнете воображать вещи, которых нет на самом деле. Вам будет что-то слышаться, видеться просто потому, что мозг будет пытаться из белого шума выделить какие-то паттерны визуальные, аудиальные и так далее.

По той же причине, например, многие люди хорошо спят, когда включают какой-нибудь шум прибоя у себя на телефоне рядом на тумбочке. Потому что в полной тишине за стеклопакетами действительно начинает звенеть в ушах, это мешает заснуть.

Но в хоррорах бывает и так, что темнота опасна совершенно непосредственно. Типичный пример — это видеоигра Alan Wake, где темнота как бы физически опасна, и важнейшим орудием, собственно, этого Алана Уэйка в борьбе с ней является фонарь. Потому что на тамошних монстров, если не посветить, они уязвимыми не становятся.

Есть и другие игры, например такие, как Darkest Dungeon, где в темноте, если факелы не палить, у персонажа начинает зашкаливать стресс, что приводит к известным последствиям. Безумие — наш старый друг. Или, например, франшиза «Амнезия», где в темноте персонаж тоже начинает съезжать и можно досъезжаться до полного.

Страх перед паранормальными способностями. Какой-нибудь телекинез или пирокинез, или наведение порчи. На этом, кстати, зарабатывают всякие шарлатаны, которые вымогают деньги под предлогом того, что они навели порчу. На впечатлительных людей это действует так, что они готовы последние штаны снять, лишь бы только им сказали: все-все, снял я с тебя порчу.

Порча снята.

Да. Не надо в это верить. Пробейте в рыло и посмотрите. Если вы не превратились в барана от этого, значит, и порчи никакой не было.

Это, например, типичная тема для всяких… Ну вот как «Кэрри» у Стивена Кинга, где затравленная совершенно всеми вокруг, начиная своей долбанутой мамашей и кончая уродами-одноклассниками, заглавная Кэрри всем такое устраивает, что мама не горюй.

Или был, например, такой фильм, по-моему, тоже экранизация то ли Кинга, то ли еще кого-то, «Худеющий». Некий дяденька с машиной сбил цыганку, и она ему наслала такое проклятие, от которого он начал стремительно худеть и превращаться в черт знает что.

Да, так что не шутите с колдунами всякими.

Страх перед двойниками. Это тоже что-то такое очень глубокое, учитывая, что есть совершенно точные медицинские диагнозы бреда отрицательного двойника, он же бред Капгра, когда человеку кажется, что его какой-нибудь друг или родственник — это не он, а злобный двойник. И кончиться это может очень плохо тем, что он попытается его убить.

На этом, правда, приеме строятся разные комические сюжеты, типа как у Cyanide and Happiness был комикс, где мужик с пистолетом говорит двум одинаковым: ну все, пора заканчивать. Кто из вас настоящий Джим, а кто злобный двойник? Докажите, скажите что-нибудь, что знаем только Джим и я. И один говорит: помнишь, я был пьяный, у меня член застрял в ширинке, и ты мне помогал? И тут он уже — бах в голову. Второй говорит: вообще-то он был настоящий. И тот говорит: я знаю.

На этом строится, например, вся суть в художественном фильме «Нечто» Карпентера. Ну и в предыдущей экранизации, а также в рассказе «Кто идет?», по которому это все снято. То есть мы боимся, что человек, которому мы должны доверять и который должен быть для нас безопасен, на самом деле опасен. Самый простой способ примирить это с нашим сознанием — это не он. Это просто какой-то злобный поддельный негодяй, который притворяется.

Тут это еще очень полезно для фильма, потому что позволяет как наводить саспенс и поддерживать интригу, так и строить сюжет на всяких попытках расколоть злодея, заставить выдать себя.

Еще один страх, упомянутый Уэсом Крэйвеном в своей теории, — это страх злобных родителей.

О, да.

Всякие злобные папаши-мамаши, всякие злые мачехи-отчимы. Кстати, обратите внимание, что в фольклоре злобных отчимов можно посчитать по пальцам одной руки. А вот злобные мачехи — это добра там до задницы: у Золушки, у Белоснежки, еще там у кого-то, у всяких там Настенек из «Морозко». Вот, сплошные злобные мачехи. Это интересная такая деталь.

То есть это опять же страх того, что человек, который должен о тебе заботиться и тебя, в общем, защищать и воспитывать, вместо этого делает все наоборот. Потому что он сумасшедший, потому что он злобный, потому что, я не знаю, он не твой настоящий отец или мать, а какой-нибудь там, не знаю, похитивший тебя у них, например.

Скажем, у того же Кинга это общая тема. Всякие злобные, пьяные, дрочливые папаши, поехавшие религиозные мамаши. Это Кинг все брал не с потолка, а глядя на своих соседушек. Добрые были люди.

Обратный пример — злобные дети. Это, видимо, коренится в том, что детишки, по идее, должны вызывать умиление и желание с ними возиться и детишкаться. А эти детишки возьмут и зарежут тебя. Ты от них ничего такого не ждешь, и они — опа.

Это может быть потому, что детишки гнусные негодяи сами по себе. Это может быть потому, что детишки, скажем, чем-то одержимы, как во франшизе про экзорциста, где девочка, одержимая бесом, всякую дичь порола. И как в пародии на эту сцену в «Очень страшном кино», где священнику говорят, лежа привязанная к кровати: типа, Гэри, здесь твоя мама, хочешь ей что-нибудь сказать? А священник говорит: да. И, значит, из-под одеяла вылезает бабка в ночнушке с косячком и говорит: весь кайф обломал. И уходит. В оригинале имелось в виду, что его мама тоже в аду, где и, собственно, этот демон сидит, и типа он ей может что-нибудь передать.

Это может быть вообще не ребенок. То есть это может быть какой-нибудь… Может быть, это взрослый на самом деле выглядит как ребенок по каким-то причинам. Может быть, это вампир, обращенный в детстве, как там это звали в «Интервью с вампиром» — Клодия, что ли?

Те, кто играл в Skyrim, припоминают, что там в Темном Братстве одна из членов — это Бабетта, которая выглядит как ребенок, но которая как раз мало того что вампирша, так еще и наемная убийца. И она часто ловит своих жертв на том, что они хотят пойти подарить маленькой девочке леденец в темном углу, а девочка их там — раз — и приголубила.

И был такой фильм «Orphan» в оригинале, который наши гении проката перевели как «Дитя тьмы». Это один из немногих фильмов про злобных детишек, где нет никакой тьмы и вообще мистики. Там про то, что удочеряют девочку лет 10–12, которая немножечко странненькая и вокруг которой начинаются какие-то странности, в том числе опасные для семьи. И в итоге выясняется, что это вообще не девочка, а это уже давно тетенька, просто страдающая редкой болезнью, из-за чего она выглядит как девочка. И, разумеется, тетенька весьма злобная и хочет уничтожить своих усыновителей.

Либо это может быть маленькая мертвая девочка. Этот штамп был популяризован японским хоррором, где есть такой специфический вид призраков, которые выглядят как маленькие мертвые девочки. И в нулевые этот штамп был настолько всеобъемлющ, потому что Голливуд делал пачками ремейки японских хорроров, в очередной раз столкнувшись с кризисом жанра внутри, что даже появлялись всякие анекдоты. Типа японцу встречается маленькая мертвая девочка, после этого звонит телефон, и незнакомый голос говорит, что если он не положит сто тысяч йен в дупло сакуры в парке, то запись его с маленькой мертвой девочкой отправится его жене.

К детям примыкает еще один такой жупел, как зловещие игрушки. Это может быть зловещая кукла, потому что на кукол тоже распространяется зловещая долина. Есть целое ответвление франшизы про мужа и жену Уорренов, знаменитых жуликов, то есть охотников на призраков и исследователей паранормального, я хотел сказать, — про «Проклятие Аннабель», где кукла настолько злодейского вида, что вообще непонятно, кто и зачем ее мог сделать и кто бы такую купил. То есть выглядит как такая здоровенная, в общем, в натуральную величину кукла некой размалеванной девицы с редкостно злобной рожей. Прекрасная игрушка для вашего ребенка.

Что интересно, несмотря на все рассказы про «основано на реальных событиях», все это похоже на реальные события ровно так же, как жуткая кукла из фильма на реальную Аннабель, которая представляет собой тряпичную куколку очень такой условной человекоподобности. Просто в кино было понятно, что если тряпичной куклой кого-то пугать, то вряд ли что-то из этого выйдет.

Другой известный пример — это франшиза «Детские игры» про убийцу-серийщика по имени Чаки, который вселился после смерти в куклу какого-то лохматого мальчишки и продолжил там всех резать.

Да, с всякими оптическими приборами тоже бывает разное. Например, зловещее зеркало, в котором отражается что-то там не то. Например, ты там отражаешься мертвый, и бац — ты вскоре тоже погибаешь и делаешь все как раз таким, каким показали. Это очень старый страх. Про Павла Первого говорят, что он перед хреновым зеркалом стоял и такой: как смешно, у меня вид в этом зеркале, как будто у меня свернута шея. Ну, вы помните, чем кончил Павел Первый.

Да.

Либо может быть, что это зеркало похищает душу. Это тоже очень старый страх. Например, почему занавешивают зеркала там, где покойник? Чтобы он там не застрял. А вместо тебя, запертого в зеркале, на стороне реальности злобный двойник, который начинает загонять в это же проклятое зеркало всех твоих близких. И после того, как он это сделает, он разобьет зеркало — и все, вы там застряли навеки.

Либо это может быть фотография или видеопленка, на которой какая-нибудь дичь. Например, в художественном фильме «Омен», том, который был в 2005-м, что ли, я уже забыл, там те, кто погибнет в связи с этим самым исчадием сатаны, на фотографиях как раз начинало постепенно прорисовываться то, что с ними будет. И один из персонажей, фотограф, заметил на своем автопортрете, что у него перечеркнута шея. Так и вышло в итоге.

А страх потери себя, который Уэс Крэйвен тоже относил к основным, может выражаться, например, как либо буквальная потеря себя, то есть превращение во что-нибудь: в чудовище, в животное или в одержимого какого-нибудь там демоном просто оболочку.

У Роберта Лоуренса Стайна был один рассказ из его серии ужастиков для детей, где главный герой, найдя какой-то старый лосьон, то ли для загара, то ли еще что-то такое, намазался, после чего обнаружил, что у него начала расти шерсть на теле. И в конце оказалось, что это никакого отношения не имеет к этому лосьону. Просто он на самом деле не человек, а превращенный в мальчика пес, и все начало обратно возвращаться.

Что интересно, у мальчика у этого был другой повод подозревать, что с ним что-то не то. Он регулярно страдал от теплового удара, потому что не потел. Псы не потеют. Так что он мог догадаться и раньше, если бы лучше знал зоологию.

Либо это может быть страх потери себя во внутреннем смысле. Например, типичная проблема, которая может случиться со многими, — узнать, что ты усыновленный. На некоторых людей это не действует никак, им до лампочки: родители не те, кто родили, а те, кто воспитали. На других — наоборот. Особенно если с приемными родителями какие-то нелады на фоне подросткового возраста, например. И он начинает искать своих настоящих родителей, отыскивает каких-нибудь потерявших человеческий облик алконавтов. Тоже приятного мало.

Либо это может быть, например, страшная правда о своем прошлом. Например, у человека потеря памяти была, и он как начал, так сказать: а наутро я встал, и мне как-то давай сообщать. Если правда все то, ну хотя бы на треть, остается одно — только лишь помирать.

Может быть так, что это не амнезия. Бывает, что у человека по каким-то причинам внезапно включается какая-то абсолютно другая личность, он уезжает в совершенно другое место и начинает совершенно другую жизнь. Иногда через некоторое время это проходит. Он внезапно вспоминает все предыдущее и оказывается, что его жизнь здесь была просто иллюзией.

Или, например, человек вынужден притворяться кем-то. Например, он полицейский, внедренный в банду. Это такой простой пример. И у него поэтому начинает маска прирастать к лицу. Он боится превратиться в то, кем притворяется. Это обычно тоже ничем хорошим не заканчивается.

Или, как вариант, это как у Филипа Дика его фирменный прием разрушения реальности, когда оказывается, что ты не ты, спящий агент, который должен охранять американского президента от покушений, а твои родственники и друзья — это на самом деле террористы, которые замышляют его убить. А потом оказывается, что и президент не президент, а на самом деле робот, и что мы не на Земле, а на космической станции, и что мы вообще не мы, а симуляция виртуальной реальности. Вы поняли, короче.

Не выиграл, а проиграл в карты, да, в домино.

Да. Все оказывается не то, и ты узнаешь, что ты не ты, и может быть, что тебя вообще никогда не было, и, короче, ужас.

Страх перед старостью. Это может быть как страх перед стариками — всякие зловещие стариканы-старухи, старые ведьмы, всякие старые бомжи. Вот, например, в художественном фильме «Один дома» там как раз боялся такого старика-соседа зловещего. Правда, как оказалось, сосед совсем не злой. Просто выглядит так.

А может быть, страх перед старостью как ускоренным старением, как у людей, которые больны прогерией и стареют не по дням, а по часам. Только вот ты жил-жил, ничего не тужил, вдруг хоба — начал стареть и иссыхать. Обратный случай, когда, наоборот, начинаешь молодеть чрезмерно быстро и можешь превратиться в младенца, а потом, видимо, вообще куда-то схлопнуться.

У Стайна был такой рассказ про какие-то часы с кукушкой, на которых персонаж шутки ради повернул голову кукушки назад, и время для него тоже потекло назад. Причем дотеклось до того, что он в младенца превратился в колыбели. Причем все понимающим, что интересно.

Всепонимающий младенец.

Нет, он-то все помнил и понимал, что с ним сейчас происходит. Что следующий день для него просто не наступит. Потому что его там не будет. Это вот как «У меня нет рта, но я должен кричать».

Еще пару слов скажем про эволюцию. Если для первой половины XX века характерны хорроры типа про всяких Дракул и «Остров доктора Моро», такого типа, про монстров, про мумию, — как раз оригинальный фильм был тогда, а та «Мумия», которую мы смотрели в детстве, — это уже такой ремейк-переосмысление, — то в 50-е, за счет того, что стали популярны газетные статьи про серийных убийц, была экранизирована повесть Роберта Блоха «Psycho», которую наши гении перевели как «Психо» какое-то. Psycho. Psycho — это значит псих. Это сокращение от psychopath, психопат.

Психопат, ну да. Слова «психо» в русском языке не бывает. Это просто переводческая немощь.

Ее экранизировал Хичкок, и вот оттуда растут корни у всего субжанра слэшеров. Но прежде чем появились, собственно, привычные нам американские слэшеры, поучаствовали в деле развития кинохорроров итальянцы, которые создали такой поджанр, как джалло. Giallo, вообще-то, по-итальянски значит просто «желтый». Речь была о том, что дешевые всякие книжки в желтых обложках, вот как у нас выходили уже в 90-е, там в основном были всякие детективы, причем во многом про разных зловещих убийц, которые там на всех нападают. И вот их в 60-е стали экранизировать, во многом ориентируясь на Хичкока.

И появился такой характерный итальянский жанр, у которого, во-первых, всегда длинные странные названия, типа «Твой порок — запертая комната, и только у меня есть ключ». Обязательно там какой-нибудь серийный убийца, который обычно одет в плащ, шляпу, перчатки и с замотанным шарфом лицом или поднятым воротником, и мы не знаем, кто это. То есть мы только видим, как он преследует и убивает своих жертв, зачастую женщин, кстати. И только в конце наконец открывается, кто это.

Интересно, что этот жанр также некоторые другие интересные приемы использовал. Типа, например, того, что протагонист пытается найти и остановить этого убийцу, обнаруживает в темном переулке мужика, который пытается ножом женщину убить, и убивает его. И тут вот это поворот: на самом деле убийцей была эта женщина, а этот мужик — ее муж, который наконец ее раскусил, и она его пыталась убить, он отнимал у нее нож, и поэтому протагонист все сделал не так, как надо.

Да.

Ну вот, и на этой основе в США расцвел свой субжанр, похожий, — слэшер, в котором некий маньяк или убийца крошит некую группу людей, как правило, молодых, и делает это с толком, с чувством, с расстановкой.

У слэшеров появился даже свой такой набор джентльменских жанровых правил. Например, жертвы — это обычно молодежь или подростки. Правда, из-за того, что все время играют здоровые лбы, трудно понять, действительно это подростки или школьники. Где обязательно есть группа типажей. Там, например, обязательно есть негр, которого убьют одним из первых.

Да.

Там обязательно есть такой альфа-самец и его подружка-потаскушка такая симпатичная, которая занимается с ним сексом и не с ним сексом и постоянно светит сиськами. Короче, ее убьют, как правило, самой первой. Нередко вместе с этим ее альфачом, когда они будут заниматься сексом. Ну потому что, понимаете, это все делалось на настроениях 60-х, когда все еще сидело в подкорке вот это пуританство, что секс — это плохо. Подростки, которые там на машинах своих ездят куда-то, бухают и на задних сиденьях трахаются, — это все, ай-яй-яй, их покарает карма. То есть такой просто в голове архетип сложился, и поэтому он в слэшеры и пролез.

А кто выживет? Выживет, во-первых, такая скромная, не очень яркая девица. А также, возможно, ботанистый чувак, который в нее тайно влюблен. Вообще, чувака часто в конце тоже последним убивают, но девица, как правило, выживает. Потому что вот хорошо себя вела, вот и уцелела.

Для убийц типична картинность. То есть это может быть убийца в маске. В хоккейной маске или в жуткой маске. Это может быть убийца, который делает себе маски из тел жертв, как в «Техасской резне». Как правило, он здоровенный. Если он обычного сложения, то он, как правило, какой-нибудь неубиваемый, немертвый, не чувствующий боли, что-то в этом духе, как Майкл Майерс. Он зачастую молчалив.

Фредди Крюгер — это как раз сделала ставка на обратное поведение, которое стало его визитной карточкой. Все остальные, что Кожаное Лицо, что Джейсон Вурхиз, что этот там… Короче, они в основном помалкивают. Кстати, во франшизе «Крик» тоже делали ставку на то, что убийца будет говорливый, но он там говорливый вечно по телефону. Названивает своим жертвам и говорит, что типа: я тебя зарежу. И, кстати, я уже в твоем доме. Жертва такая: ааа! И оборачивается — он там с ножом. Ааа! И зарезал.

Бывает, правда, и такое, что убийца, как в том же «Крике», — это один из, собственно, действующих лиц. То есть если во франшизе про Джейсона Вурхиза «Пятница, 13-е», за исключением первого фильма, где его мамаша действует, там всегда известно, что злодей — это здоровый мужик в хоккейной маске и с топором, то, например, в том же «Крике» абсолютно непонятно, кто этот злодей в балахоне и маске, и оказывается в итоге, что это один из собственных подростков, которых он и режет.

Потом этот жанр неоднократно по-всякому пытались переделать, но из этого ничего не выходило. Успеха достигали только всякие продолжения и ремейки, которые следовали общей канве. Причем для слэшеров характерно превращение злодея в на самом деле центрального персонажа. То есть на ту же «Пятницу, 13-е» все ходят смотреть, потому что там Джейсон Вурхиз, который всякими интересными способами расправляется с жертвами, а жертв даже никто не запоминает. Кто они такие вообще?

Да, для декорации.

Вообще многие солидарны на самом деле с тем же Вурхизом, потому что приезжают тут всякие, костры жгут, рыбу ловят, травку курят на вверенной Джейсону территории детского оздоровительного учреждения. Вот он их всех и истребляет.

Ну и в завершение поговорим немножко про видеоигры-хорроры. С видеоиграми дело было следующим образом. В конце 80-х сложились все условия, то есть технический уровень стал позволять что-то такое устроить. И в 89-м году вышла игра Project Firestart, еще на Commodore 64. Издателем, что интересно, была Electronic Arts, которая тогда еще не успела скатиться до современного состояния. Там была, в общем, навеянная «Чужими» история: какой-то космический корабль такой очень узнаваемый, под названием «Прометей», кстати. Забавная перекличка с фильмом «Прометей» про ту же самую вселенную, который вышел гораздо позже. И там какие-то злобные инопланетяне тоже его захватили, надо было бегать и спасаться от них.

И потом наступили 90-е, и в 92-м вышла культовая Alone in the Dark. Она запомнилась тем, что была кинематографична за счет того, что там в разных локациях камера была статичной и зачастую выбирала всякие киношные ракурсы, откуда-то там из угла комнаты, по которым по комнатам бегает наш протагонист в таком городке типа на Диком Западе. Все это было весьма кинематографично.

Тогда же сложилась для игровых хорроров такая триада, на которых они стояли. Во-первых, это серьезный и мрачный сюжет. В те годы это было неочевидно, потому что распространена была точка зрения Кармака о том, что сюжет в видеоигре как в порнофильме. То есть он, в общем, должен быть, но он совсем не важен. И зачастую тогда он сообщался где-то там на коробке с игрой или вообще в текстовом файле в папке с ней.

На бумажке, которая вываливалась из коробки.

В самой игре вообще никакого не было. А вот тут должен быть прям именно сюжет-сюжет.

Во-вторых, это режиссура всяких ужасов. То есть должны быть скримеры, должны быть всякие лезущие из темноты под зловещую музыку или, наоборот, под диссонирующую веселенькую музыку. Должны быть всякие, допустим, темная комната, но ее периодически освещает мигающая лампочка или, допустим, молния за окном. И надо как-то в эти проблески по ней бегать, спасаясь от монстров.

И третий столп — это уязвимость. Потому что игру про Супер Марио сделать страшно довольно трудно, учитывая, что Марио может прыгнуть на башку любому противнику и тут же его задавить к хренам.

Поначалу эта формула работала хорошо. То есть в 90-е пошли такие игры, как Resident Evil в 96-м: особняк, зомби, персонажи, тоже кинематографическая камера, недостаток боеприпасов, трудности с прицеливанием. А в 99-м вышел Silent Hill, который сделал ставку именно на suspense. То есть там всякий туман. Понятно, что туман был просто чтобы не прорисовывать дальше, чем на три метра, окружающее все и экономить ресурсы, но это было очень атмосферно. Пугающий дизайн и иррациональность, которая черпает вдохновение из японских хорроров, так называемых кайданов. Это типа страшный фольклор японский.

И разные другие, многие из которых выходили только на консолях, а часто и за пределы Японии не попадали. Японцы-то очень отличились.

И к началу XXI века, казалось, жанр видеоигровых ужасов находится в отличной форме. Но на самом деле это было уже падение. То есть, например, в 2003-м выходит третий Silent Hill, который проваливается. То же самое можно сказать про третью часть Resident. Она не провалилась, просто она, по-моему, вдвое хуже продалась, чем самая первая, и точно на миллионы копий хуже, чем вторая.

И это все совпало также с периодом развития индустрии, когда студии укрупнились, техника подросла, вышла третья PlayStation, и бюджеты сильно выросли. То есть сильно возросла требовательность к тому, как игра будет продаваться. То есть там нужно было расходиться, не знаю, тиражом хотя бы в полмиллиона, а лучше в миллион, чтобы хотя бы это как-то оправдать вообще.

И началось. Почему началось? Потому что устарела формула. Устарела она двояко.

Во-первых, если в 90-е… Вот вспомните видеоигры 90-х. Они все были по нынешним меркам адово неудобные и недружелюбные. Управление было кривое, косое и неотзывчивое. Неверное движение — и персонаж уже сиганул куда-то в пропасть. Или стрелял он мимо. То, что патронов нет и непонятно где лежат, тогда было нормой. То, что враги играют нечестно, было нормой. То, что персонаж убивается с одного плевка, было нормой.

А потом настал XXI век, и игры стали ориентироваться на более широкую аудиторию, а не на вот этот хардкор, где надо было семью потами облиться, прежде чем уровень пройдешь. И стало понятно, что если мы хотим продавать игры миллионами, то у них должно быть удобное управление, что персонажи должны резво бегать, камера там должна быть такая, чтобы было хорошо видно происходящее, а не кинематографичная. Что там должно быть весело стрелять по монстрам. Вот это все.

Так что, например, четвертая часть Resident, я имею в виду номерную четвертую, уже стала боевиком. И это сразу вырулило Resident обратно на олимп. Она стала хорошо продаваться. Только вот седьмая часть, обратите внимание, седьмая, вернулась к хоррору. Потому что сейчас опять наступила еще одна эпоха, новая.

Ну и, наконец, с другой стороны, почему старая формула ужасов устарела? Потому что она черпала вдохновение из фильмов. А в XXI веке в жанре ужасов начался кризис жанра. Бесконечные ремейки старой голливудщины, переделки японщины, а потом фильмы типа «Пилы» или всяких «Хостелов» с туристами, которые были, конечно, на тот момент, когда первая-вторая «Пила», и достаточно новаторскими. Все запомнили эти фразы типа: большинство людей совершенно не ценят жизнь. Но только не вы. И не теперь. Но сделать из этого видеоигру не получалось. Хотя попытка была. Провальная.

В итоге хорроры, во-первых, сильно сдали в смысле количества, а во-вторых, опять поменяли формулу. Потому что в 2010-м вышла «Амнезия», где формула строилась так: бегает наш персонаж хорошо, но бороться с монстром он не может. Только убегать и прятаться.

На этой формуле был построен также Outlast. Тоже очень страшная. До того, что я даже в нее не стал играть.

Сейчас, что будет с жанром ужасов, надо посмотреть. Сейчас опять такое временное затишье. Страшные игры либо используют формулу «Амнезии», как это было, например, с Alien: Isolation, либо просто отдельные элементы, типа в Darkest Dungeon, где в основном атмосферой, саспенсом и закадровым голосом добивались эффекта.

Хотя вон третья «Амнезия» вышла и прекрасно себя чувствует. Я в нее играл, ее, кстати, надо пройти.

Ну и на этой позитивной ноте будем заканчивать.