В этом выпуске мы рассказываем о советском быте - о примусах и дачах, уплотнениях и дефиците, октябрятах и октябринах, коврах и хрустале.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 418-й выпуск подкаста «Хобби Токс», и с вами его постоянные бессменные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин! Итак, от тем полумифических и, скажем так, островных мы переходим к теме чуть более близкой всем, кто нас слушает, скорее всего, в той или иной степени. О чем мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим о советском быте, которому без малого 100 лет. Поскольку его отдельные остатки оставались и в 90-е, и даже в нулевые, можно сказать, что практически столетие страна жила специфическим образом. Многие вещи тогдашние непонятны.

Я когда был в школе и читал по литературе «Два капитана», там персонаж, протагонист, читает какие-то дореволюционные бумаги и говорит: блин, какие-то тут странные слова — дисконт, не дискант, а именно дисконт, какие-то другие. И типа такой: ах, вот сейчас такой фигни даже никто не знает. Я из XXI века такой: да, никто не знает. Теперь зато все знают опять.

А вот зато много из того образа, что ты пишешь, я тоже не знаю. Я, например, в первом классе, когда учился, своей матери заявил, что у нас в классе мало октябрят, зато много ноябрят и декабрят. Я просто читал и слышал о всяких там стишках про то, что там октябрята говорят: «Плоховатый мальчик, если ты порвал подряд книжицу и мячик». Я не мог понять, что это, потому что этого уже не существовало к тому времени, когда я вошел в сознательный возраст, в возраст человека, и в школу попал. И когда мне теоретически надо было бы становиться октябренком, я поэтому думал, что это те, кто родился в данном месяце. И поэтому изобрел каких-то ноябрят с декабрятами, совершенно неизвестных до сих. Я очень насмешил этим свою мать.

Поэтому мы постараемся рассказать про некоторые яркие проявления. Разумеется, про все-все-все рассказать нельзя. Мы выбирали там из кучи тем наиболее интересные с нашей точки зрения и постарались охватить весь период: от революционной разрухи через НЭП и сталинскую эпоху, через 50-е и застой, и, наконец, перестройку в 80-е годы.

И советский быт, как и весь Советский Союз, был, конечно, очень разный. И в эти периоды вылезали совершенно разные явления, которых не было в другие эпохи, но они запоминались.

Итак, на дворе начало 20-х, революционная разруха, военный коммунизм. Это была попытка построить общество вообще без денег, без всякого экономического обмена, все строго централизовано. Никакой частной торговли, ловили мешочников, ехавших на поездах на крышах, которые везли какую-то картошку в Ленинград, их надо было хватать и куда-то тащить.

И в городах — мы вообще будем говорить именно о городском быте, потому что деревенские вопросы — это отдельные темы: всякие коллективизации, маленковские реформы и прочие дела. Мы будем говорить про городской и отчасти дачный быт, то есть про все-таки большинство населения.

И для городских жителей очень остро стоял квартирный вопрос, про который мы даже целый выпуск посвятили, что про царскую Россию, что про советскую. И вот в революционную разруху в обиход вошел такой термин, как уплотнение. То есть это означало, что в квартиры, где, допустим, профессор Преображенский живет один в семи комнатах, туда надо подселить ему еще шесть человек, чтобы у каждого было по комнате.

Частично многие квартиры в том же Ленинграде, тогда еще Петрограде, стояли пустые, брошенные, потому что их владельцы либо бежали куда-нибудь на юг, или эмигрировали, или их уже расстреляли. Или еще что-нибудь с ними случилось. И туда старались заселять всяких рабочих с окраин города, где они жили до этого. И таким образом выровнять проблему плотности населения.

Таким людям полагался бесплатный проезд на трамвае. Но при этом многие ехать туда не хотели. Потому что завод вот он, рядом с бараком, где ты живешь. Трамвай этот ходит нерегулярно, а большую квартиру надо отапливать — это раз. А во-вторых, туда поселят не одного, а еще там с кучей народу, и непонятно, будет лучше или хуже.

А тем, кто не уехал, приходилось справляться с уплотнениями. С ними боролись всякими способами. Некоторые, кто имел связи… Вообще, связи и блат в советском обществе — это было лучше любых денег и прочего. Те могли позвонить куда надо и потребовать, чтобы им дали окончательную бумажку, броню, чтобы Швондер не мог даже подойти к моей двери. И действительно такую получить.

На многих дверях висели действительно всякие ордера, бумажки и прочее от какого-нибудь комитета того и сего, которые доказывали, что туда никого подселить не надо, там все хорошо. Вспомним опять же Булгакова.

Булгаков — это такой Чехов первой половины XX века. Ведь Зина чудно устроилась. Каким-то образом в гуще Москвы не квартирка, а бонбоньерка в три комнаты. Ванна, телефончик, муж. Манюшка готовит котлеты на газовой плите, и у Манюшки еще отдельная комнатка. С ножом к горлу приставал я к Зине, требуя объяснения, каким образом могли уцелеть эти комнаты. Ведь это же сверхъестественно. Четыре комнаты, три человека — и никого посторонних. И Зина рассказала, что однажды на грузовике приехал какой-то и привез бумажку: «Вытряхайтесь». А она взяла и не вытряхнулась. «Эх, Зина, Зина, не будь ты уже замужем, я бы женился на тебе. Женился бы, как Бог святой, женился бы за телефончик и за винты газовой плиты, и никакими силами меня не выдрали бы из квартиры».

Николай Иванович отыгрался на двух племянницах. Написал в провинцию, и прибыли две племянницы. Одна из них ввинтилась в какой-то вуз, доказав по всем швам свое пролетарское происхождение. Да, это тоже была характерная примета 20-х годов. Чтобы куда-то поступить, надо было доказать, что ты из семьи трудового народа. И тогда все, больше ничего не надо. Очень удобно было. А другая поступила в студию. Умен ли Николай Иванович, повесивший себе на шею двух племянниц в столь трудное время? Не умен, а гениален. Шесть комнат осталось у Николая Ивановича. Приходили и с портфелями, и без портфеля, и ушли ни с чем. Квартира битком была набита племянницами. В каждой комнате стояла кровать, а в гостиной — две.

Такие были времена характерные. Приходилось уживаться с черт знает кем. У того же Булгакова там полно всяких произведений, основанных на реальных событиях, про то, как он жил в коммуналке. Это тоже такая получилась примета времени, когда комнаты выдавали с какими-то алкашами, социальными элементами и базарными бабками, и жизнь они ему отравляли капитально.

Один из эпизодов: когда он услышал, что вечером петух вроде как кричит. Это его удивило, поскольку петух обычно поет утром, а не вечером. И оказалось, что пришел гость зачем-то с петухом, соседи нажрались водки, и гость пошел в уборную с петухом же. Ему сказали, типа, зачем ты его утащишь, давай он здесь посидит. И он что-то взбеленился такой: хотите моего петуха зажили? Так не доставайся он никому. И стал перья из хвоста у него драть. Таков журналист.

Еще одна примета тогдашних квартир — это примусы. Что такое примус, Ауралиен?

Сейчас многие, наверное, даже не видели никакого настоящего примуса. Примус — это такая приблуда для того, чтобы пищу греть. То есть это маленькая керосиновая такая плитка.

Я скажу тебе, кто сейчас их видит. Их сейчас видят походники и всякие туристы. Если только туристы действительно их видят. Солдатам в сухпай, например, дают нечто вроде одноразового примуса. Там такой разогреватель. Там отгибаешь у него ножки, суешь внутрь химическое топливо. Он как раз на один раз тебе позволяет погреть консервную банку и пожрать каши «Славянской» из перловки с говядиной какой-нибудь.

А тогда примусы были в домах. Это считалось за признак зажиточности. Почему так? Потому что, как я уже сказал, комнат в квартире и людей в них понасажено много, а кухня одна — это если она вообще есть. Потому что людей заселяли в такие здания, которые вообще не предназначались для жилья, и никакой кухни там не было и быть не могло. Или как вариант, кухни там не было и не могло быть по всяким пожарным причинам, а жрать что-то надо, поэтому приобретали примусы.

Вообще это считалось за адовое мещанство, и предполагалось, что теперь будет новый быт. Был такой плакат, где некая изможденная царским режимом тетка с корытом на темной кухне на какой-то корячится. Но тут распахивают окно в светлое будущее. И оттуда веселая тетка в ярком платье говорит: «Долой кухонное рабство, даешь новый быт».

По первоначальной идее все должны были вообще перестать дома готовить и делать что-либо, кроме как спать. А вместо этого они должны были питаться на фабрике-кухне и вообще пить там, в столовке и так далее. Ходить туда централизованно, питаться здоровой, разработанной по научным всяким принципам пищей коллективно, а не обрастать буржуазным мещанством на отдельной сепаратной кухне.

Я даже читал какую-то брехню в начале 20-х. Какой-то гражданин утверждал, что в странах Европы готовка на отдельной сепаратной кухне запрещена законом. Я не знаю, откуда он это взял, из чего он такое придумал, но подход был такой.

Будущее квартирного вопроса воспринималось следующим образом. Будут созданы дома-коммуны, мы про них уже говорили, поэтому кратко упомянем. В доме-коммуне будут маленькие квартирки, фактически спальни, такие, на современные студии похожие. То есть там спальня, прихожая — и все. Утром проснулся, централизованно со всеми пошел в умывальню. Централизованно там все умываются, моются. Потом в одевальню, потом в столовую, пожрал там. И все централизованно, опять же, идут на работу на всякие заводы и в советские учреждения.

И предполагалось, что люди будут так жить, а после работы вернутся и будут проводить время в библиотеках, во всяких общих залах, заниматься гимнастикой, самообразованием, читать переписку Энгельса с Каутским.

Но, несмотря на то, что такие дома действительно строились, есть примеры, оставшиеся как памятники конструктивизма. Такие очень квадратненькие, прямоугольненькие дома, абсолютно без всяких украшений. Такой чистый конструктивизм. Но потом в 30-е было объявлено, что все это левацкие уклонизмы, еще там чего-то. Это все забросили, и вместо этого стали строить дома сталинского типа, в которых предполагалось, что постепенно все будут жить, а пока будут жить самые лучшие.

Те, кто не самые лучшие, те жили в коммунальных квартирах. То есть это уже специальные постройки: квартиры, в которых большой коридор, комнаты, большая кухня с несколькими плитами, изначально на дровах. Газ только потом провели. Стоят печки-буржуйки, потому что во многих старых домах, где это все организовали, не было парового отопления. Для этого существовали дровяные сараи.

Вот сейчас у нас в Москве, например, в каждом дворе стоит трансформаторная будка и котельная, которая распространяет ресурсы на окрестные дома. Тогда вместо этого стоял сарай с дровами. Зачастую, кстати, переделанный из бывшего каретника. Каретник — это как гараж, только древний.

И во всяких стихах той поры и детских книжках можно увидеть странные, опять же, для нас, современных жителей признаки эпохи. Типа того, что к семье Ивановой в двери звонить семь раз, а к семье Петровой — десять раз. Потому что там десять семей живет в этой коммуналке, и чтобы дверь открывать шли те, к кому ты пришел, надо было следовать такому специальному коду.

Для того чтобы еще и детей как-то исключить из старого быта, чтобы родители не возились там с ними, матери могли работать, были, во-первых, заведены детские сады массово, а во-вторых, октября́тская и пионерская организации. Изначально просто был заведен комсомол в качестве такого младшего актива партии. Это было еще в эпоху самой революции. Потом решили, что надо распространить на детей более младшего возраста. Создали таким образом октябрят и пионеров.

В октябрята, соответственно, поступали — это, грубо говоря, начальная школа. Пионеры — это школа средняя, а в старшей уже: там скоро мы будем вступать в комсомол. Так продолжаются школьные годы. Такую песенку у нас на кассете к съемкам с выпускного присандалили, потому что ни в какой комсомол, разумеется, в 2004 году малолетний Домнин вступать не мог.

Нет, как он мог? У коммунистов там какой-то комсомол заведен и даже пионерские организации, теперь уже, правда, не политические, существуют с трехцветными галстуками. Существовали, конечно, когда я учился, в качестве такого кружка по интересам. Но вот этой централизованной системы, конечно, уже не было.

К системе прилагались всякие полезные бонусы, включая пионерские лагеря, где дети должны были летом отдыхать, чтобы оздоравливаться и не сидеть в прокопченных сырых городах, не попадать под машины, не лазить на стройку, не падать в котлован. Короче, вот чего любят дети делать и чего не очень удобно для взрослых, если вы строите коммунизм.

Поэтому были заведены эти лагеря для оздоровления детей, где они должны были принимать солнечные ванны, дышать чистым воздухом. Это сейчас в Москве промышленность давно распилили, и воздух стал приятным. Тогда Питер, Москва, Горький, как это называется, Нижний… Это были города такие довольно прокопченные, даже учитывая, что сейчас есть куча автомобилей чадящих. Тогда автомобилей было мало, но вместо них заводские трубы коптили всевозможные. Котельные, кстати, тоже топились то углем, то нефтью и воздуха совершенно не озонировали.

Дети часто болели всякими болезнями, подцепляли от взрослых, вызванными скученностью и негигиеничным образом жизни: туберкулезом, сифилисом. Сифилис можно подцепить, даже если вы монах, просто пожрав с тарелки, с которой ел сифилитичный сосед. Или папа ваш какой-нибудь, допустим. И все, приехали, люэс у вас. Надо лечиться, а антибиотиков нет. Лечиться будете ртутью.

И изначально эти лагеря выглядели, в принципе, как лагеря. Поскольку пионерская организация скопирована, знаешь, с какой организацией?

Со скаутов?

Да, со скаутов. Была даже попытка сделать каких-то коммунистических скаутов. Но потом было решено, что надо дистанцироваться, потому что скауты — это была такая право-национал-религиозно-патриотическая организация. Но если так посмотреть, то разницы нет ни малейшей. То, что скауты ходят в синих галстуках, а эти в красных, — ну и все. Такие же вожатые, какие-то лагеря палаточные.

И вот, собственно, первые пионерлагеря были именно в палатках: куда-то ехали жить. Или занимали там иногда какое-нибудь пустующее здание, например, разогнанный монастырь. Тоже такое бывало. Монастыри обычно в глухих местах всяких — вот самое оно для пионерлагеря. Они там купались на озере каком-нибудь, ходили в лес по грибы, еще что-нибудь такое делали, учились разводить костры.

Были придуманы там всякие для них ступени и левелапы. Что вот так развести костер — это умение второй ступени, а вот так поставить палатку — какой-то там третьей ступени. И они таким образом должны были прогрессировать.

В более поздние времена, во-первых, пионерлагеря эти стали обустраивать на более постоянной основе. Я вот, например, читал какую-то книжку из 60-х, что ли, где упоминалось про то, что пионерский лагерь «Искорка» образцово-показательный. У каждого пионера есть своя койка, а на ней пенопластовый матрас.

Пенопластовый матрас?

Да. Это как?

Главное, что есть своя койка, а не надо вповалку спать на каких-то нарах или еще там на раскладушках каких-нибудь.

Потому что условия были такие. И заодно самих пионеров уже припрягали расчищать там какую-нибудь опушку от корней и пней всяких, чтобы там, допустим, устроить футбольное поле. Вот как мы, когда были маленькие: у нас за забором дачи как раз начинался пионерлагерь со своим футбольным полем, с которым мы вели упорную партизанскую борьбу.

Я не удивлюсь, если и сегодня новые поколения отдыхающих детей пересказывают легенды террористической ячейки, таившейся где-то в ближайшем дачном кооперативе.

Причем, обратите внимание, друзья, вот, казалось бы, уже второй пример того, что внезапно откуда-то взялись какие-то непонятные лишние люди. То есть раньше же такой проблемы явно не было, что вот кого-то надо где-то расселять, кому-то надо какие-то пионерлагеря устраивать и так далее и тому подобное. То есть откуда все это взялось?

А очень просто. Раньше эти люди просто прозябали сами по себе где-то. Это социальный прогресс. Его требования.

Да, это же не просто откуда-то взялось все, так сказать, из воздуха, из ниоткуда. То есть все эти люди вообще-то присутствовали там и раньше. С приходом Советского Союза не образовалось каких-то, я не знаю, нескольких десятков миллионов новых каких-то граждан. Эти новые граждане были там и до этого. Просто они жили в таких условиях нечеловеческих, что нужно было с этим что-то делать, причем стремительно.

Так вот, это закономерное развитие той ситуации, которая была до этого. Так что да, такие дела.

Многие из них жили тупо в деревнях, а 10 миллионов человек с началом индустриализации и всего такого поехали в города. Это тоже все осложняло. Нужно было придумывать какие-нибудь способы для того, чтобы с этим обращаться.

Но не хлебом единым жив человек, как говорил Иисус Христос, а еще и духовностью. И вот поэтому на Иисуса Христа началось решительное наступление. Накал антирелигиозной борьбы в 20-е и начале 30-х достигал, наверное, небес совершенно. Во-первых, потому что тогда еще в дореволюционный порядок церковь представляла собой государственный институт официальный, который должен был следить за народным просвещением и вообще за политической благонадежностью.

Если вы не ходили к исповеди и не имели об этом документа, выданного вам попом-духовником…

Да ладно, документ выдавался специальный?

Да ладно, ничего себе.

Чтобы не бегать, каждого спрашивать, ходил ли там какой-нибудь подпоручик Сидоров к вам на исповедь или не ходил, просто выдавалась бумага, и ее надо было предъявлять. Многие священники, если Чехова почитать, за деньги эти бумаги выдавали, никого не исповедуя просто.

Класс.

После того как церковь отделили от государства, ее стали дальше давить разными методами и вычищать ее влияние из разных сфер. Например, до революции предполагалось, что все должны креститься и получать имена таким образом. Из-за чего, скажем, имя Светлана среди простолюдинов в царской России было не распространено вообще. Потому что это имя придумано, его нет в святцах.

Светлану Жуковский придумал в угаре какой-то славянофилии, его одолевшей. И ни у одного другого славянского народа такого имени нет. Есть имя, например, Светил, по-моему, у болгар. Светла, наверное, какая-нибудь к нему может быть. Но вот именно Светланы никакой никогда не было. Это такое хреноверие старинное. Поэтому Светланы были только среди чистой публики, которая могла все это послать и записывать как хотели — за взятки или еще как-нибудь по знакомству.

Короче, вместо того чтобы проводить крестины над новорожденными и таким образом посвящать их Христу, вместо этого предполагалось, что будут проводиться октябрины или, еще один вариант, звездины. И посвящаться все будут Ленину.

Или Марксу?

Видимо, как-то так. Вообще портреты Ленина всякие там висели, и этому портрету показывали. Ну и Маркса там, и Энгельса. То есть предполагалось, что это будет такой новый обряд, который вытеснит старый.

Выглядело это обычно так. Приносили младенца, младенцу давали какое-нибудь имя. Еще и желательно имя новое. Например, вот как писал Илья Эренбург. Вместо того чтобы называть сына Петром, то есть камнем, надо назвать его Радием в честь открытий советских ученых, работавших с радием. И моя бабушка даже была знакома с одним Радием.

С одним Радием?

Да. Или не с Радием, а с Радиевичем каким-то она была знакома.

Радиевич — это уже потомок Рады.

А девочку можно назвать Революция. И опять же, бабушка говорит, что именно Революцию она знала лично.

Ух ты.

Видимо, когда была маленькая, какую-то старушку застала, которую так звали. Некоторые из этих имен до сих пор остались. Хотя вообще эта традиция быстро сошла на нет к 30-м годам, потому что в 30-е революционный угар был заменен на построение социализма в одной отдельно взятой стране, и многое откатили обратно, чуть-чуть подрихтовав.

Вот, например, у нас наша дорогая слушательница Амико, она Нинель по паспорту. Нинель — это имя из той поры, это значит Ленин наоборот просто.

То есть ее зовут Ленин наоборот?

Да, да. Справедливости ради, не только у нас было. Был такой знаменитый террорист международный Ильич Рамирес Санчес.

Да, был такой Ильич.

У него папа породил трех сыновей и решил их назвать в честь Ленина. Но он не понимал, что это у латиносов может быть имя какое-нибудь Хуан Карлос Лопес, и если назвать детей Хуаном, Карлосом и Лопесом, то будет нормально. А он одного назвал Владимиром, другого Ильичом, а третьего Лениным. Кому как повезло. Владимир и Ленин еще более-менее. Ильич от такого имени пошел совсем не туда, куда надо, и прославился как Карлос Шакал. И, по-моему, до сих пор где-то чалится, если не помер.

Ничего себе.

Да. Он преступник, террорист. Взрывал автобусные остановки. И вообще такой был интересный товарищ. Не скучно жил.

Также вместо того чтобы проводить венчание, предлагались какие-то красные свадьбы, но они совсем не прижились.

Красные свадьбы! Ничего удивительного, что они не прижились.

Не такие красивые, как у болгар, да. Красные свадьбы.

Да, и даже похороны тоже пытались как-то так коммунизировать. Например, было объявлено, что все эти души, рай — это все вредная ересь. И вообще наиболее научно продвинутым, а поскольку самое передовое учение в мире науку котировало, была кремация.

Как вариант, можно даже сделать так, чтобы из тела вместо расходов даже получалась какая-то прибыль. Например, некоторые идейные коммунисты писали заранее завещание, чтобы, когда они помрут, из их трупа сделали мыло. Ну, из жира.

Адольф Алоизович тоже немало наварил мыла. Правда, совсем не по завещаниям.

Да уж. Короче говоря, несмотря на то что это все не прижилось, оно тем не менее секуляризировало общество. Хотя люди не стали поддерживать все эти октябрины, но они стали проводить просто светские обряды, как мы сейчас это делаем. То есть родился ребенок — я его снес в ЗАГС и записал, как его там звать. Собрался бы я жениться — я пошел в ЗАГС, расписался там и пошел с женой домой. Помер я — опять же в крематорий. Родственники выпили по рюмочке, помянули обо мне, и все. Это как раз наследие 20-х годов, по сути получается.

Да, кроме того, запретили елку и Деда Мороза, потому что…

А их-то за что?

Потому что это рождественский был праздник, справляли именно Рождество, была рождественская елка и все такое прочее. А это было объявлено вредным. Во-первых, идейно. А во-вторых, вредным в смысле того, что все эти елки и прочее — это было для богатых, у кого деньги есть на елки. А дети рабочих кварталов имели фигу, поэтому теперь фигу будут иметь все.

Но в 30-е, я уже сказал, многое откатили, и вышла статья в «Правде» за авторством Постышева — или Пастышева, я сегодня путаю, как его фамилию читать. Это не так важно, потому что его шлепнули, по-моему, через пару лет после этого, все равно не помогли ему эти статьи.

Факт в том, что перед тем, как его расстреляли, он сделал полезное дело — вернул детям елку. Написал, что это все вредное левачество, и новогодняя елка, теперь, когда жить стало лучше, жить стало веселее, должна быть доступна всем советским ребятам и показывать успехи строительства социализма и так далее. Поэтому вернулась елка, только уже без всяких ангелов на макушке, а с красной звездой или еще какой-нибудь звездой.

И немного сдвинулся фокус. Она стала не рождественская, а именно новогодняя елка. А Рождество превратилось в такой второстепенный праздник. И до сих пор это так и осталось. Новый год у нас по-прежнему справляют в заложенном еще в 30-е годы формате. И по этой же причине типичная новогодняя символика — это Дед Мороз, Снегурочка, всякие белочки и зайчики в лесу дарят друг другу конфетки. Это все из той поры как раз, для того чтобы сделать ритуал светским. То есть они скорее взяли всякие народно-фольклорные образы, но в любом случае получилось.

А еще для антирелигиозной борьбы печаталась куча всякой пропаганды, начиная от плакатов, которые, например, христианские праздники объявляли просто узаконенным пьянством и призывали их не отмечать, а отмечать день революции, когда быть трезвыми и вести себя хорошо.

Существовал Союз безбожников, печатался журнал «Безбожник». И всякие стихи тоже на антирелигиозную тему. Типа того, что Демьян Бедный написал «Евангелие без изъяна от евангелиста Демьяна». Или как-то так это называлось.

Постепенно градус борьбы стал спадать, выработался такой компромисс условный между церковью и государством. И в итоге даже во время войны практически помирились. И митрополиты, и епископы ходили к Сталину по всяким вопросам, жаловались, что у них не хватает священников и, соответственно, нужны семинарии. А Сталин говорит: как это у вас не хватает священников, что же вы? Они ему говорят: бывает, готовишь священника, готовишь, а он берет и делается маршалом Советского Союза. Подтроллили Сталина, который как раз был священником-недоучившимся, а на тот момент был маршалом Советского Союза.

Империум человечества, где какие-то там маршируют прекрасные атлетичные мужики, красавицы-женщины, летят самолеты, едут танки и тракторы, строятся высотки, и над этим всем витает Бог, то есть, извините, Сталин, личный секретарь Компартии.

В общем, Маяковский, да? Если изначально Маяковский был известен всякими стихами про то, что я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам, вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду, и я лучше в баре с женщинами низкой социальной ответственности подавать буду ананасную воду, — вот это. А к 30-му году он уже стал писать про то, что надо мыть руки перед едой, про то, что такое хорошо и что такое плохо. И, видимо, что-то у него от этого повредилось в голове, и он застрелился.

Кстати, когда он застрелился, соседи подумали, что это примус взорвался. Потому что примусы действительно имели такую манеру. Они и сейчас имеют, в принципе, если неосторожно с ними обращаться.

Да. Что такое примус? Примус — это сжатый либо газ, либо бензин, либо что?

Керосин. Если эта штука перегреется, она, естественно, бахнет.

При этом сейчас в домах их не используют. Это опасно и не нужно абсолютно. Сейчас везде либо газ, либо электроплитки.

Да, не от хорошей жизни, понятное дело.

Конечно.

И еще одно веяние — это стахановское движение. Некий рабочий Стаханов, вроде как Алексей, хотя есть такая версия, что он был изначально Андрей, но его неправильно пропечатали в газете как Алексея. И такие: нет времени объяснять, ты теперь Алексей. Он выдал вместо семи тонн нормы — он шахтер был — 102, по-моему, тонны.

Это там была, в общем, не его личная заслуга. Это была просто другая организация работы. Изначально сам шахтер прокопал, потом крепит, чтобы не обвалилось. А он сам копает, за ним идут и крепят. То есть это разделение труда, оно действительно полезно и может оптимизировать работу. Но засчитали ему.

Да, засчитали ему, потому что, понимаете, так красивше. И так лучше получится лозунг про то, что передовые силы пролетариата готовы выполнять план, вот видите, в десятикратном и пятнадцатикратном объеме. А поэтому теперь всем повышается норма в два раза.

В общем, чудес не бывает, как вы поняли.

Короче, Стаханов от свалившейся славы забухал, бросил семью, женился на какой-то малолетке, после чего ему Сталин лично пригрозил дать по башке очень простым способом. Сказал, что еще один залет, типа потери партбилета по пьяни, — и ты будешь теперь Иванов, а не Стаханов.

Чем это чревато для него? Узнавать перестанут?

Тем, что его отовсюду выселят из всяких там выданных ему квартир, дачи. Дачу, кстати, ему тоже дали.

Да, раз уж я говорил про дачи. Дачи — это как раз примета тоже сталинского времени. Дачи начали давать, во-первых, номенклатуре. Вместе, например, с квартирой, с личным автомобилем. Это тоже было очень круто.

У нас с автомобилем все было плохо. Еще хуже — с грузовиками. Например, нас во Вторую мировую здорово выручили америкосы со своими «Студебеккерами». У нас что-то как-то не получилось с грузовиками к тому моменту. Они были сильно нужны, как оказалось. То есть на танк в эпоху Второй мировой нужно было иметь десять грузовиков из расчета. Иначе никаких танков не получится. Они просто останутся без горючего, без запчастей, без боеприпасов. Короче, не нужны.

Поэтому дачи стали давать еще инженерам. «Инженерам человеческих душ», как говорил Сталин. Были созданы всевозможные союзы писателей. Как там Лаэртский потом сочинял: «И только союз композиторов, и только союз писателей, и только союз художников, святой и нетронутой падалью». Вот это как раз из той поры. Чтобы чего-то писать, считаться писателем, надо было состоять там. И надо было выполнять норматив, писать всякие книги по каким-то заданным темам. И за это можно было иметь всякие плюсы.

Кто читал «Мастера и Маргариту», там, понимаете, такой МАССОЛИТ. Вот это как раз отсылка к Союзу писателей и всяким плюшкам типа отправки в санаторий, или дачи, или квартиры какой-нибудь. И то, что они могли ходить в этот их ресторан, — это все как раз из той поры.

И поэтому, скажем, всякие Тухачевские и прочие тоже имели дачи. Фадеев, что ли, писал, что как-то раз бухал с Берией на даче, что-то они с ним по пьяни разругались, он, короче, пошел пешком домой оттуда. И за ним едет машина. Видит он и решил: нет, меня сейчас собьют, а потом скажут, что я был пьян. И спрятался в каких-то кустах. Это, скорее всего, по пьяни все привиделось. Вероятно, машину послали, чтобы он там пьяный в болото не залез, не утонул. Но факт в том, что дача тогда — это был такой дворец, по сути, загородный, нечто вроде имения.

Все вот эти вот характерные Кратово… Я там был пару раз, когда с риелтором работал. Всякие Переделкино, Жуковка — все эти элитные места полнейшие, это из той поры. Дача — это было очень круто. Эти старые дачи сильно отличались от более поздних, потому что там это именно капитальное строение, где можно даже зимой жить. И это так поразило западных, что даже они там в новостях говорили, что мистер Горбачев из своей дачи… Они даже слово у нас переняли, потому что у них нет такого понятия.

А потом была война — это отдельное дело. Понятно, что все стало весьма печально. Например, все эти автомобили, которые там выдавались за заслуги, были немедленно изъяты обратно, потому что автомобилей не хватало.

Но война наконец отгремела, и началось развитие, так сказать, дальнейшее общественное употребление и ожидание жизни. Началось строительство панельных домов, которые окрестили как хрущевки. Вообще идея была еще когда Сталин был живой. И он тогда изучал, вернее, по его указанию изучали опыт французов. У французов после Второй мировой, их очень странного поведения в ее ходе, полстраны развалили, людям было негде жить. Они поэтому быстро создали систему, которая позволяла построить такой комбинат, производящий все необходимое, и как конструктор быстро собирать панельки.

Вот этот опыт у нас был заимствован, и были построены современные остатки. Осталось то, что потом уже стали хрущобами, но когда люди туда расселялись из всяких бараков и коммуналок, они были рады этому. Это был большой апгрейд.

Да, это был большой апгрейд. То есть тогда те, кто сейчас доживает в этих хрущевках… У меня, например, тут рядом с домом все сносят. Но их сносят по дате постройки. То есть оно как бы идет от центра Москвы к уже брежневскому поясу, где начинаются более современные дома, типа вот в каком я живу. А у меня через дорогу, например, достаточно много было хрущевок, и все посносили, построили новые высотные дома с красивыми дворами. Очень симпатично стало ходить, воздуха стало больше и меньше похоже на лабиринт какой-то. А вот за перекрестком там еще они стоят. Их будут, может, лет через пять только сносить.

Те, кто все еще там живет, могут отметить всякие рудименты из прошлого, которые тогда были нормальными. То есть отсутствие лифта, потому что с лифтами у нас было не очень. А тут пятиэтажное строительство, и было решено, что обойдутся они без лифтов, походят ногами. Очень тонкие стены, которые очень хорошо пропускали звук и тепло, из-за чего все соседи все друг про друга знали: кто напился, кто ругался с женой, у кого сколько детей и кто вчера неудачно поел селедки с кефиром.

И у кого сколько детей от кого.

Да, все. И прочее. Совмещенный санузел, к примеру. Сейчас это воспринимается как не очень хорошее, а тогда это была суровая правда жизни.

Но при этом в хрущевке еще был такой рудимент, как подвал, в который у каждой квартиры был свой небольшой короб для того, чтобы хранить там картошку и всякие вещи. И эти подвалы засыпали картошкой, почему там всегда было огромное количество крыс. Но, с другой стороны, крыс не было выше — это тоже плюс.

И кроме того, в старых хрущевках еще сохранялись… Холодильников-то было мало. И поэтому там под окном кухни была такая коморка маленькая, которая выполняла роль холодильника зимой. То есть кладешь, закрываешь дверью, а она там через дырочку проветривается холодным воздухом снаружи.

У меня, например, когда я был маленький, в этой квартире на кухне такого, разумеется, уже не было. Вместо этого была клетка за фрамугой кухни, куда зимой клали всякие вещи, курицу там какую-нибудь, чтобы она не занимала место в холодильнике, если он сломается или еще почему-то.

Кроме того, стали производить такие знаковые вещи, как телевизоры. Это еще при Сталине началось. И при Сталине началось телевещание, там три часа в день, по-моему, поначалу было. Производили какие-то частные артели. Что интересно, при Сталине-то они были. И колхозы при Сталине тоже имели право часть сдавать государству, а остальное на колхозном рынке продавать за столько, за сколько они там хотят.

И по этой причине стали еще производить автомобили, которые, что интересно, не были дефицитом, потому что они стоили очень дорого. Вот был ГАЗ-12, который можно было купить с 49-го по 59-й, они производились. Но он стоил большие деньги. Он стоил где-то четыре годовых зарплаты инженера. Это, по-моему, 40 тысяч рублей было. Неподъемные абсолютно деньги, но факт в том, что они были. А «Победу» можно было купить на, по-моему, четырехмесячные зарплаты профессора.

Круто.

То есть началась некоторая автомобилизация, но всю советскую эпоху считалось, что общественный транспорт должен превалировать над частным. И по этой причине автомобилизация сильно затягивалась.

Магазин, где можно было встать в очередь на эту машину, — не купить вот сейчас, а именно надо было стоять в очереди годами, — это могли быть «Спорттовары», как это ни странно. На предприятиях тоже можно было. Обычно там это было разумнее, потому что предприятия были в своей отдельной очереди, и можно было дождаться быстрее этой машины.

Но в целом машина считалась за предмет роскоши, и поэтому все очень любили цитировать Ильфа и Петрова: «Автомобиль не роскошь, а средство передвижения». А американские спутники-шпионы давали такие кадры, что американцы прямо говорили: как же так это получается? У них на такой научно-исследовательский институт какая-то горстка людей, судя по количеству машин на парковке. Как они так умудряются?

Но зато был практически бесплатный проезд на общественном транспорте. Он там стоил такие копейки, что… И то многие ничего не платили, ездили зайцами. Боролись с этим спустя рукава, поэтому это считалось тоже таким субсидированием населения.

А зато, в отличие от квартир и машин, гораздо вернее и быстрее можно было получить дачу. Это была, конечно, уже не такая дача, как при Сталине могли дать Тухачевскому какому-нибудь. Это была дача. То есть делалось как? У некоего предприятия, например, Тверского вагоностроительного завода, вручалась в пользование некая земля. Этот самый завод организовывал там садоводческое товарищество, которому передавал в пользование эту землю, нарезал ее по шесть соток. В редких случаях там могло быть чуть меньше — пять соток, четыре сотки, если все плохо. Если народу много, а земли мало. В отдельных случаях, наоборот, могли давать чуть ли не по десять соток. Это прям считалось за барские угодья такие.

После чего сотрудники этого вагоностроительного завода идут куда-то там в отдел кадров или еще куда, пишут заявление, типа: прошу предоставить в пользование участок, принять в члены садоводческого товарищества. Как-то так это было.

В этом садоводческом товариществе на самом деле как бы садоводство было такое странное. То есть, с одной стороны, в дополнение к этим шести соткам придавалось право возведения некоего дома для временного проживания. То есть он должен был быть неотапливаемый, какой-то неутепленный. Просто потому, что иначе получается, что это какое-то частное жилищное строительство. А нельзя так делать в Стране Советов.

Но тем не менее народ ломился туда толпами, чуть ли там не давил друг друга насмерть в коридорах за эти участки. Почему так? Во-первых, потому что многие из этих людей были, по сути, крестьянами, которые, да, переехали в города и поступили на вагоностроительный завод. Может быть, там не они лично, а их папа с мамой. Но они были такими по духу еще крестьянами, и вот эта склонность копаться в земле у них еще не выветрилась.

Другая причина в том, что в Советском Союзе господствовал такой принцип: дают — бери, бьют — беги. То есть если что-то где-то дают, это был повод идти и брать, даже если оно тебе не нужно. Можно поменяться потом, сейчас не нужно — завтра будет нужно, или кому-то другому будет нужно, и ты у него на чего-нибудь это обменяешь или еще там куда-нибудь его денешь. Короче, поскольку запас благ, поступающих, довольно ограничен, отказываться от чего бы то ни было неразумно.

И таким образом они ездили туда, сажали картошку, кое-кто сажал там плодовые деревья какие-нибудь. И вели такое очень неэффективное, чисто ручное подсобное хозяйство, с которого они имели зато картошку себе на зиму, капусту, которую квасили и в банки закатывали, всякие огурцы, помидоры солили, мариновали тоже в банках, всякие яблоки и сливы — все тоже варится в варенье и в банки.

Кроме того, если повезло, то рядом с дачным кооперативом или с садоводческим товариществом, по тогдашним понятиям, был лес, куда можно что? Сходить за дровами.

Ну или сходить за грибами, например. Грибы, опять же, можно жрать, закатывать в банки. И этим мы, кстати, с Ауралиеном в детстве занимались ежегодно. Опять же, ягоды всякие. И как вариант, еще могла быть какая-нибудь речка или озеро, где можно было купаться и культурно отдыхать.

И именно с той поры появляется такой вот характерный и до сих пор оставшийся с нами вид досуга, как шашлыки.

Да, потому что шашлыки — это было очень круто. Это и сейчас круто, я думаю, найти людей, которые не любят шашлыки, достаточно тяжело. Учитывая, что в Москве всяких шашлычных пропасть, и доставка, и так далее.

Почему это было круто? Во-первых, для этого надо либо иметь дачу, на которой всем этим заниматься, либо нужно иметь автомобиль, чего тоже не у всех было, и куда-то поехать там на природу и на реку. Во-вторых, мясо было не то чтобы в изобилии. А если тебе удалось добыть хорошее мясо, то ты ему был очень рад. А вот шашлыкам такое мясо показано.

Потом как бы предполагалось, что вы на своей загородной фазенде культурно отдыхаете, можете принять гостей, угостить их мясом, приобрести социальный вес. В общем, это прямо, как у америкосов, да, их американская мечта: что надо на заднем дворе обязательно завести барбекю и пожарить стейки и сосиски, и с соседями обмениваться через забор. Они тебе курицу, ты им говядину — и вы все такие true Americans. А у нас было такое вот: true советские дачники.

Но если так в целом, то даже без всяких шашлыков дача очень здорово помогала жить. Потому что проезд бесплатный практически, труд свой в отпуске бесплатный. Путевку в санаторий получить не всегда удается, а дача есть, можно там как раз ошиваться.

Был, правда, еще такой подтип дач, которые, собственно, деревенские жители у себя устраивали под съем. Вот это возбранялось в целом и всячески ругалось в разной пропаганде и поучительной литературе. То есть, как правило, деревенские строили себе какой-нибудь летний домик на заднем дворе, летом переезжали туда, а свой дом сдавали городским, у которых дачи не было, потому что они не работают на Тверском вагоностроительном заводе, им не досталось. И они имели какие-то деньги с этого. Все это было ужасным капиталистическим развратом, и с этим пытались бороться.

Также периодически начиналась кампанейщина по борьбе с этими приусадебными участками, на которых некоторые умудрялись разводить то кур, то кроликов. Вот у тебя, например, помнишь, были кролики?

Я как раз приезжаю, и как раз родились маленькие крольчата, смешные такие.

Были такие, да.

Это периодически тоже начинало объявляться страшным преступлением против социалистического строительства. Особенно ругали, во-первых, тех, кто кормил поросят хлебом.

Ух ты.

Тут схема логики была такая. Хлеб в стране был субсидируемым. То есть он стоил вовсе не те копейки, которые за него брали в магазине, он стоил дороже. Просто государство за тебя платило часть, чтобы ты мог пожрать хлеба всегда. Примерно так сейчас в современной Америке. Там субсидируется сельское хозяйство, излишки всякой там кукурузы перерабатывают во всякие продукты, после чего бесплатно дают их бедным слоям населения, чтобы они могли быть жирными и смешными. Предполагается, что тогда они не пойдут с пистолетами стреляться и грабить магазины. И типа это лучше для всех.

А у нас получалось, что субсидируется хлеб. И получается, что ты этот хлеб не ешь, для чего тебе его субсидируют, а кормишь скотину, получаешь мясо и продаешь его за деньги. И становишься подлым капиталистом. А это ай-яй-яй.

Еще под каток нередко попадали товарищи, которые ходили в лес за ягодами, собирали их там и продавали на железнодорожных станциях. У дорог это было бесполезно продавать, потому что никто по ним не ездит. Это не сейчас, когда они все у дорог стоят. А вот у электричек — самое то, стоять на этих самых станциях и продавать.

Особенно ругали всяких молодых людей, которые этим занимались, потому что всякому старичью деревенскому, отсталому, это простительно. Это типа… А вы же коммунисты молодые, должны же думать головой.

Да, и получалось как-то неидейно совершенно выходило.

Еще один момент — это тунеядство. В Советском Союзе все должны были обязательно работать. Вот сейчас мы читаем в интернетах про то, что какой-то там Вася не работает, занимается фигней всякой, и даже не задумываемся о том, что неработающий ест. А тогда это все считалось за очень плохое. И в принципе в этом есть определенное рациональное зерно. Люди, которые не работают, они деградируют. Потому что паразитический образ жизни для человека неестественный.

И поэтому с тунеядством было решено бороться законодательными средствами. Все, кто не числился где-то на работе, все могли попасть под уголовное преследование.

Без затей.

Да, без затей. Таким образом они старались, скажем, бороться с теми, кто живет на нетрудовые доходы. Иногда это были действительно всякие сомнительные мероприятия типа того, что человек занимался тупой перепродажей: какие-то, не знаю, лавровый лист покупал мешком, потом расфасовывал на пакетики, кульки, вернее, тогда, и продавал дороже своим соседям. Что как бы не очень хорошо с точки зрения экономики, потому что он покупает это не по рыночным ценам, а по, опять же, субсидируемым. И получается, да, что он как бы присваивает часть этой субсидии себе без всякого на то основания.

Иногда под это попадали те, кто, собственно, работал действительно. Он там всяких курей разводил и этим пытался питаться. Этого было нельзя, надо было обязательно где-то числиться. Поэтому многие люди числились в каком-нибудь месте, где ничего не делали, отбывали номер, а реально зарабатывали другими способами.

А так за тунеядство, да, можно было поехать далеко и надолго. Обычно по этой статье боролись с бомжами, алкашами, с проститутками, кстати, тоже, со всякой такой сволочью. И периодически устраивали на них облавы, всех хватали и вывозили за 101-й километр.

А при Андропове даже были кампании по борьбе не с систематическим тунеядством, а чисто с прогулами. То есть, например, в рабочее время ходили по всяким там базарам, магазинам, кинотеатрам и столовым. И смотрели, кто это там сидит.

Что это они не работают?

Да, с работы, видимо, сбежали. И начинали их всячески прессовать. Единственный вариант был — это либо надо было быть домохозяином, тогда да, можно было с этой темы соскочить. Либо надо было где-то числиться, опять же, по знакомству куда-то там устроиться, отдавать половину капающей там какой-то копеечной зарплаты тому, кто тебя туда устроил, самому жить другими способами.

Кроме того, в грехах эпохи были еще спекуляция и фарцовка. То есть, например, под спекуляцией понималась перепродажа. Допустим, покупал у каких-нибудь колхозников яблоки, свозил их в Москву и перепродавал на рынке. Поскольку это он их не сам вырастил, а перепродает, то это типа преступление и спекуляция.

Я уже не раз упоминал книжку из детства, где какой-то там лесник делал суррогатный мед, скармливая сахар пчелам вместо цветочного нектара. И это прямо в этой книжке было описано как страшное преступление против мира и человечества ужасного уровня.

Еще процветало воровство на рабочих местах. Существовали всякие шуточные лозунги: «Тащи с работы каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость». Это принимало самые разные формы. Процветало это практически в любой торговле.

Почему, например, сейчас нам трудно понять, что престижного в некоторых карьерных вариантах, которые в СССР, наоборот, считались очень крутыми? Сейчас престижная карьера — это быть айтишником, это быть бизнесменом, это быть, кем там еще, не знаю, юристом, экономистом, что-то такое. А в Советском Союзе считалось круто, например, быть таксистом.

Сейчас таксист — такой персонаж полу-анекдотический. Их в основном поминают либо по случаю какого-нибудь конфликта с «Яндекс.Такси», где они начинают писать: эй, отмените заказ, я не повезу. Нет, сам отменять не буду, а то с меня спишут и не дадут. А вы сами отмените, потому что вы такой лох. Либо как вариант — во всяких кулстори в соцсетях: что вот я ехал с таксистом, а он там мне рассказал, что вез генерала ФСБ, а тот ему сказал, что под Кремлем черная дыра и крысы-мутанты в башнях Кремля. Что-то такое. Ну и еще анекдот про то, что я это для души таксую, а на самом деле я успешный бизнесмен. То есть это показывает нам что? То, что таксисты успешными не считаются сейчас.

А вот в СССР таксист как раз считался очень успешным. Потому что, во-первых, он ездит на машине — это круто. Во-вторых, он получает деньги наличными и может широкими способами химичить с этими деньгами, всячески их утаивая, кладя себе в карман, развозя людей без счетчика.

У нас, например, какие-то престижные автомобили — я уже забыл, какие-то «Победы» — пытались сдавать таксистам. Но оказалось, что они на них занимаются исключительно частным извозом, а возить по счетчику не хотят. Потому что гораздо выгоднее. Поэтому их у них отобрали и больше не давали.

Потом у тебя доступ к бензину и запчастям, например. Это тоже очень ценные активы. Потому что с запчастями, как и со многим другим, была проблема. Так называемый дефицит.

Сейчас мы с дефицитом сталкиваемся редко. Только, например, бывает, что дефицит видеокарт недавно был из-за того, что все стали майнить. Или дефицит стройматериалов тоже сейчас вот только заканчивается. Но он лечится повышением цены. То есть если вы дурак и вам очень нужна эта видеокарта, вы можете и 100 тысяч отдать за нее. А могли подождать полгода — и все вернется обратно.

А тогда это означало что просто вот нет — и все. В продаже. Ни за какие деньги. Потому что цены регулируемые. Надо было доставать из-под полы.

Причин у этого было огромное количество, они комплексные. То есть, например, если с запчастями, это в основном была причина тупости планирования. Когда производилось… Заказы давались на, я не знаю, допустим, какие-нибудь амортизаторы условные, которые ломаются периодически, их надо менять, и на, я не знаю, пружины распределителя — это был эпизод с автозапчастями, которые почти не ломаются. И поэтому они не нужны, но их производят. Хотя могли бы производить то, чего ломается часто и чего не хватает. Но вот не делалось.

Те, кто был маленький в те годы, могут помнить так называемого педального коня. Совершенно хтоническая была игрушка. Такой как бы конь и велосипед. У которого ни хрена не крутились педали. Сделанные так, что им просто невозможно пользоваться. Которую никто не брал, но которую все равно производили. Потому что план есть — значит, надо. То, что никому не нужны, никого не интересует.

Или, помните, в «Иван Васильевич меняет профессию» там икра заморская, баклажанная, поминалась? Это шутка. Сейчас ее уже не понимают. А шутка была в том, что в магазинах стояли банки с этой самой баклажанной икрой, которая по качеству была плохой и которую люди брать не хотели. Если икры им хотелось пожрать, то они просто покупали баклажаны и делали в духовке икру гораздо лучше, чем вот это вот непонятно что. Но произвели, значит, что надо продавать.

И к такому неликвиду часто применялся принцип нагрузки. Нагрузка означает, что, чтобы купить что-то нужное, нужно еще купить что-то ненужное. Перефразируя Успенского немножко: хочешь купить чай со слоном — бери еще к нему банку этой самой икры, никому не нужной. Не хочешь брать — пошел нафиг отсюда, другие возьмут. Хочешь купить, не знаю, «Тома Сойера» или «Тарзана», что-нибудь такое популярное? Не вопрос. Возьми вот еще собрание речей дорогого Ленина Ильича. Или, как вариант, впаривали Брежнева, его «Малую землю». Помнишь, что такое «Малая земля»?

Это его книжка.

Да, разумеется, это книжка не его, потому что дорогой Леонид Ильич книжки писать не умел. Он был на войне, он был полковник Брежнев, и да, он действительно был на этом плацдарме, так называемой Малой земле, неоднократно туда отправлялся, выполнял важные задачи. И действительно это весьма достойное свершение. Проблема в том, что из-за того, что он теперь стал главным начальником, этот эпизод стал раздуваться до масштабов, как будто там, не знаю, лично Гитлера убивал Леонид Ильич. И именно там произошел коренной перелом в войне, брали Рейхстаг на этой Малой земле. В общем, все там было.

Получился парадокс. Люди, которые там воевали, головой рисковали и теряли товарищей, и выполнили боевые задачи, получались в положении как бы хвостунов. Потому что про их подвиги все трубят и всем всучивают в нагрузку эту «Малую землю». И они как бы выглядят не очень хорошо. Хотя ничего дурного они не сделали, наоборот.

Была даже шутка: пока ты прохлаждался в окопах Сталинграда, я был на Малой земле. Которая как бы отражала задолбанность бесконечным муссированием темы.

Что показательно, книги тоже были дефицитом. Это указывает, конечно, еще и на то, что книги считались вещью хорошей, полезной и нужной. Разумеется, не собрание речей Суслова какого-нибудь бесконечного, а, например, собрания сочинений, книги серии «Жизнь замечательных людей», Чехов с Бальзаком. У меня полная полка в серых обложках Чехова стоит.

На эти издания надо было подписываться, чтобы их тебе по мере печати присылали по почте. Все это было непросто. И вообще полка с хорошими книгами считалась за престижную вещь в доме. Ее все старались иметь.

Иногда это приводило к тому, что в дом тащили абсолютно любые книги, какие есть, из-за чего я уже четыре мешка вынес и только так каким-то образом разгреб полки от бесконечных произведений Ляпкина, Пупкина и Семиголубкина про то, как широко шагает рабочий класс. Это тоже была проблема, потому что существовали писатели, которые должны были что-то писать регулярно. И читать эту муть невозможно. То есть видно, что написано: отвяжись. Были так называемые писатели-автоматчики. Сейчас их фамилии уже никто не помнит, но вот тогда они были. Они должны были писать на автомате чего-то там, что никому не нужно.

Не приходя в сознание.

Да. «Приступил к исполнению обязанностей генерального секретаря партии», как шутили про Черненко.

И поэтому дефицит, кроме вот этой проблемы с логистикой и снабжением, порождался еще и деятельностью торговцев. Потому что нормой жизни было припрятывать часть ходового товара и продавать его из-под полы, а в бумагах писать, что ой, протух товар, извините. Или там продали за государственную цену, вот она лежит, а все остальное — у себя в кармане.

Поэтому большую роль играл блат так называемый. То есть это важные знакомства с директором магазина, с товароведом, со всякими такими. Просто с продавцами. Поэтому быть продавцом или тем более товароведом считалось очень круто. Быть директором магазина — круто. Быть директором ресторана — круто. Быть поваром — круто.

Потому что можно… Вот в Москве, например, коррупция в ресторанах была следующая. Хорошее мясо и продукты продавались с заднего хода заинтересованным лицам за совершенно другие деньги. А люди, которые пришли в ресторан, из меню должны были не выбирать, они должны были соглашаться с тем, что осталось в меню. Всякие анекдоты про то, что хочу вот этого — этого нет, этого нет, а что есть? Гуляш. Зачем тогда все остальное в меню? А это для выработки аппетита.

А, например, те, кто в Баку жил, говорят, что там была коррупция другая. Поэтому, наоборот, в ресторан было ходить хорошо и здорово. Там все было очень вкусно и все было. Потому что там коррупция была устроена так, что они хорошие блюда подавали, и часть из них пускали мимо кассы, а продукты писали, что испортились. Усушка, утруска, еще там чего-то.

Вот что, например, пишет знаменитый публицист Дмитрий Пучков: «Старшие товарищи при этом изо всех сил воровали. Мой наставник, отец шестерых детей, пер все так, что пищевая промышленность, наверное, до сих пор очухаться не может. Понятно, хорошо получалось только у тех, кто работал на козырных местах, а это были сплошняком солидные ветераны. Каждый день в раздевалке устраивалось торжище. Кто чего наворовал, тот и продавал. Самые ходовые товары — колбаса копченая, мясо и алкоголь. Пивники сливали пиво ведрами. В процессе торговли всегда начинался всеобщий гужбан. Пили серьезно и много. Воровали все, поголовно, без исключения. А я помогал воровать наставнику, отцу шестерых детей, потому что он учил меня. Выглядело это так. Он показывал, что и как складывать в кузове. Я складывал. Он договаривался с проверяющими на КПП. Мы выезжали. Он продавал излишки в магазины. Естественно, мне при этом денег не давал. Это в процесс обучения не входило. При мне же его пару раз ловили. Остальных это, понятно, никого не останавливало. С завода перли со страшной силой. Но когда меня уже практически научили, я был готов ко всем аспектам социалистического труда, стажировка на заводе закончилась. Наставник отправился под суд, а меня внезапно перебросили на хлебозавод. А там все не так. Совсем другое воровать надо и совсем другими способами».

В общем, вы поняли.

Потом был еще такой проблемный вопрос, как фарцовка. Фарцовка — это такой жаргонный термин. Считается, что происходит от термина «форсельщик». А «форсельщик» — это от слова for sale, потому что фарцовщики занимались тем, что покупали и перепродавали всякие заграничные вещи дефицитные. И типа они приставали к иностранцам, выходящим из «Интуриста», и говорили: for sale, for sale. И те им продавали какую-нибудь хрень, типа жвачки или еще чего-нибудь. Потом они ее перепродавали. И это типа как бы фарцевать. Есть версия, что на самом деле термин гораздо более древний. Это не так интересно.

Факт в том, что фарцовщики удовлетворяли спрос молодежи, которая хотела одеваться модно. То есть носить джинсы, носить всякие там кроссовки, кстати, тоже. Кеды, например, в стране были, и поэтому были никому не нужны. А кроссовок не было, и поэтому кроссовки — это было круто. И нужно было обязательно их добывать через кого-нибудь. Всякие там кожаные куртки-косухи, брюки-клеш, модные в 70-х годах, — вот это все тоже приобреталось. То есть кое-какая еще не одежная атрибутика, типа, например, хороших аудиокатушек этих, бобин, как они там назывались, кассет, кое-чего там еще.

И поэтому получалось, что с этим яростно боролись в пропаганде и изображали фарцовщиков как людей-вешалок, которые променяли социалистическое будущее на всякие там джинсы и прочий мусор с растленного Запада. Были и попытки делать типа джинсы в домашних условиях и клеить на них всякие фальшивые этикетки. Тоже такое бывало.

Периодически в «Крокодиле» можно видеть за те годы всякие разоблачающие молодежь карикатуры. Там чего только нет. Девицы, которые ходят в модных очень коротких платьишках, сравниваются с младенцами, которые родились в рубашке и теперь вот так в рубашке и ходят всю жизнь. Или там осуждалось пьянство и тунеядство молодежи, где пожилые уже отец и мать своего в дупель пьяного сына, обязательно с длинными волосами, конечно, потому что было модно — страшно сказать, даже мой отец ходил с длинными волосами ниже плеч. Я видел фотку, это чистая правда. Вот никогда не подумали бы, что старик что-то такое делал, но да. И в штанах-клеш.

Класс.

Да. Батька был модный. А потом вырос и стал говорить: что это за идиотская мода у вас в вашей дыре?

Так вот, они несут в дупель пьяного сына и такие говорят: эх, как подрос наш мальчик. Вообще очень интересно смотреть на сатирические плакаты той поры, потому что лучше узнаешь общество.

Таким образом, поздний советский идеал потребления — так называемая дачка, тачка и собачка — это было иметь квартиру, дачу и личный автомобиль. Квартиру можно было получить, либо встав в очередь на Тверском вагоностроительном заводе и его аналогах, либо можно было удачно жениться — тоже был вариант, либо можно было приобрести ее за деньги. Квартиру купить было можно.

Класс.

Да, она стоила очень дорого. Но можно было купить, да. И были такие кооперативные дома. Считались гораздо лучше, чем обычные этажки.

Они правда были лучше или как?

Кооператив-то не дурак. Он же не будет в плохом доме выбирать себе… Они как бы кооперировались и коллективно выкупали квартиры в хорошем доме, и он от этого делался кооперативным.

Понятно.

С дачами я уже сказал, как это можно сделать. Надо где-то работать, чтобы удача была. Как вариант, можно было просто быть сыном или зятем, допустим, сельского жителя и использовать в качестве дачи его дом.

Вот, например, у Ауралиена в семье именно была полученная от завода дача в дачном кооперативе. А в моем детстве то, что сейчас моя бабушка… Она вчера приезжала взять всякие вещи и уехала на дачу, как это мы говорим. На самом деле это не дача. Это дом, вернее, половина большого дома, другая половина отдельная, в котором жило семейство ее покойного мужа, дедушки Льва Арсентьевича. Вот это сейчас используется в качестве дачи. И там чего-то сажается. И там моя семья, мои братья и родители периодически тусуются. Вот такой тоже был вариант.

С машиной вопрос такой был, что ее тоже можно было купить практически на свободном рынке. Проблема в том, что там она стоила, как на колхозном рынке мясо, — вот такая же примерно история. То есть новый автомобиль в стране стоил дешевле, чем подержанный. Потому что подержанный вот он, а новый — хрен знает в каком году будет.

Те, кто стоял в очереди, кстати, могли внезапно обнаружить, что эта очередь не то что не уменьшается, а увеличивается. Потому что: ой, а еще в нее встал какой-то ветеран войны; ой, а этот вообще непонятно откуда взялся, хотя все понимают, что он просто дружок директора, вот поэтому и взялся; ой, а этот еще как-то пролез, а он сунул взятку. И получается, что как-то машина потом на горизонте выходит.

Но если уж удалось все это раздобыть, добытое надо было обставить со вкусом. Внутри квартиры и внутри дачи тоже, в принципе, в меньшей степени, обязательно нужно было иметь что?

Во-первых, надо было иметь ковры. Коврами завешивалось все. То есть на полу ковры, на стенах ковры. В хрущевках это объяснялось тем, что плохая звукоизоляция и теплоизоляция, это помогает хоть как-то прекратить выслушивать, кто там пьяный, кто рваный по соседству.

Кто кого, что с ним делал, какие родственники и так далее и тому подобное.

Да. А еще один момент был в том, что в первоначальном буме, как раз во времена хрущевок, ковров было довольно мало. И поэтому был дефицит, они были престижными. Это не только в Советском Союзе так, это вообще характерное явление для человеческого общества.

Вот, например, рабочий на заводе Генриха Вильямовича Форда мог позволить себе купить Ford Model T, которую он там собирал, за четыре зарплаты.

Ого, неплохо.

А сейчас сотрудник предприятия какой-нибудь там, я не знаю, условной Kia, чтобы ценовой сегмент примерно совпадал, он за четыре зарплаты автомобиль этот не купит, который он делает. Тут, разумеется, играет роль и то, что с современной точки зрения модель T — это гроб на колесах.

Да, а современный автомобиль — космический корабль по сравнению с ним. Потому что сейчас, если такие автомобили делать как тогда, то их просто не пропустит никакая комиссия по безопасности никогда.

Но тем не менее получается вот так. Потому что автомобиль, если он дешевый, новым и дешевым быть не может. Потому что он будет непрестижный, его не будут покупать. Так устроена голова у человека. Вот то же самое вышло с коврами. Как только ковровая промышленность наконец раскочегарилась, оказалось, что они никому не нужны. И продавцы ковров сидели и бездельничали с кучей ковров там. И не знали, куда им деваться и как им выполнять планы. Потому что все внезапно к ним охладели. Кому это нужно, если он у всех есть и везде лежит?

А еще нужно было иметь стенку.

Да, да. Вот у меня сейчас в комнате, где я это записываю, стоит стенка польская. Это очень круто. Потому что можно было, конечно, купить стенку и советского производства, но это было не круто. А круто было стенку югославскую, венгерскую.

Импортную.

Польскую, да. А вообще заоблачная — это ГДРовская.

Класс.

Да. До ГДР мой батя и не добрался, а польскую ему каким-то образом удалось добыть. Причем он за нее был вынужден вступить в рукопашную битву. Ему оборвали рукав, когда он эту стенку покупал. И вот на такие приходилось идти.

Задиристый папаша у тебя был.

А в стенку нужно было насовать хрусталя. Вот у меня сейчас в доме всяких каких-то странных стаканов и рюмок — без конца, даже учитывая, что я их за время алкогольной юности и вечеринок сумел побить, их дофига и больше. Популярны были вот такие вот хрустальные какие-то, не знаю, что это, тазики какие-то такие хрустальные. У меня вон один сейчас слева от меня стоит.

Салатница, что ли?

Да, салатница. Чтобы из них ели салаты — это по большим праздникам. Но так они просто стояли и как бы символизировали, повышая социальный статус владельца. Кроме того, у них был еще и такой инвестиционный потенциал, потому что они пользовались стабильным спросом. В случае чего то, что у тебя лишнее, можно было обменять на что-нибудь нужное. На икру на какой-нибудь праздник или что-то такое.

И поэтому дедовского хрусталя в домах полно. Это очень смешно перекликается с тем, что писал Чернышевский в «Что делать?». И он там во снах Веры Павловны прозревал светлое социалистическое будущее, в котором будет до хрена хрусталя и алюминия. Тьфу, Чернышевский все правильно сказал. Действительно, и хрусталя, и алюминия оказалось до задницы абсолютно. До сих пор оно в доме хранится.

Чего только из алюминия не делали, даже вилки.

Ложки, вилки, да. Дело просто в том, что при Чернышевском и хрусталь, и алюминий — это были очень дорогие товары, потому что технология приготовления была примитивной, и поэтому все было очень дорого. Потом стали алюминий добывать энергоемким, но достаточно дешевым при массовом производстве методом. И он сейчас поэтому ничего, в общем, не стоит. Из него делают всякие ложки, вилки, туристические кружки и миски всякие. И если ты гостям подашь еду в алюминиевых мисках, они на тебя посмотрят странно. Что это ты, не болеешь ли? Как зэкам каким-то им что-то подаешь.

Ну и к 80-м годам дефицит еще хуже усилился в связи с тем, что реформировать систему по-настоящему никто не хотел. А вместо этого дорогой Михаил Сергеевич ездил по миру во все более стильных пальто, шарфах и шляпах, жал там руки и говорил всякую чушь про то, что новое политическое мышление, и будет видно, кто есть ху, и прочее. Это все привело к тому, что к концу 80-х в магазинах не было вообще ни хрена. Я это помню.

Я даже не понимал, что это магазин, потому что там ничего нет. Пустые полки там были совершенно.

Это, собственно, наше детство. Вот оно примерно так и выглядело. Началось с пустых полок, кончилось какой-то шляпой в 90-е. Потом на полках стало много всего. Но зато не было денег теперь покупать.

Сейчас у нас другие проблемы. С тем, как это называется, не инфляция, а какая-то… как это называется? Шринкфляция, что ли. Какой-то такой термин появился, по которому все упаковки начинают съеживаться. Вчера был литр, а теперь уже 0,9 какие-то.

Домнин, я тебя хочу порадовать: это происходит только в Российской Федерации. Я этот феномен уже обсуждал с гражданами. Здесь его нет. Здесь литр молока — все еще литр молока, а килограмм все еще килограмм. Только вот я приезжаю в Российскую Федерацию — каждый раз то 900 грамм вместо килограмма гречки, то теперь уже кто-то 850 делает. Это вообще что? Как это вообще? Что это такое?

Да, не знаю, что с этим делать. Это в послешоу можно об этом поговорить.

И наконец, последний странный признак — это поездки за границу. Как это выглядело. Сейчас мы поездку за границу понимаем так, что летом все едут в Турцию. Сейчас вот напортила пандемия, но она рано или поздно закончится, и все мы опять поедем в Турцию. А в ту пору поездка за границу была совершенно феерическим мероприятием, и возможность куда-то ездить — это было очень круто.

Потому что, во-первых, никого никуда не пускали. И как бы считалось, что нечего им там делать. Нахватаются там всякого дурного.

Во-первых, убегут.

Да, во-первых, как уедут, потом их и ищи. Чтобы вот так прям ездить и возвращаться, надо было быть Высоцким. Вот Высоцкий ездил в Париж и обратно, и никто особо не опасался, что он сбежит. Потому что Высоцкий — это был Высоцкий. А многие убегали. Типа вон этого, как его, Нуреева, танцовщика, который в итоге от СПИДа помер. Лучше бы он сидел у нас с его гомосексуальными наклонностями, помер бы позже от СПИДа. В 90-е он появился позже.

Поехали на какой-то там конкурс скрипачей от Советского Союза двое. Один занимает второе место, другой — двадцать второе. Первый говорит: эх, блин, было так близко первое место, там давали скрипку Страдивари. Второй говорит: ну зачем вам эта скрипка? Говорит: ну как зачем? Для меня на этой скрипке сыграть примерно как для вас с пистолета Дзержинского пострелять.

Но тем не менее были люди, которые ездили регулярно. Это, разумеется, моряки. Поэтому моряком быть было очень круто. Во всяких там Севастополях, Мурмансках, в Питере, во Владивостоке — короче, много где, где есть порт и где есть моряки. Моряком было быть круто. Потому что если ты будешь плавать куда-нибудь там, не знаю, возить во Вьетнам военную технику, то тебе будут выдавать, во-первых, валюту для того, чтобы там что-то покупать. Во-вторых, тебе там может по дороге что-то, чего у нас нет, попасться, взять и привезти. А в-третьих, ты, когда вернулся, эту валюту обязан сдать. Сейчас вот это все очень трудно представить: кому и зачем нужна твоя валюта? Можно этой валютой хоть обложиться сейчас, но тогда было нельзя. То есть то, что осталось, надо было сдать.

То есть то, что тебе осталось, надо было сдать, но ты это сдавал не просто так и даже не по курсу обмена валюты на советские рубли. Ты получал специальные бумажки, так называемые боны, по-разному они еще назывались. С этими бумажками ты мог пойти в специальный магазин «Березка», где продавалось всякое хорошее, чего в обычных магазинах не было, но только на валюту либо на вот эти самые аналогичные ей боны.

Поэтому было очень круто быть моряком. Просто те, кто выезжал там в качестве туристов, тоже старались не отставать. Они старались ничего не тратить из выданной им валюты на жизнь. То есть они питались там какими-то взятыми с собой бутербродами, варили пельмени в чайнике в номере гостиницы и прочие странные с точки зрения иностранцев дела совершенно. Зато всю выданную валюту они тратили, чтобы купить, например, магнитофон.

Который не жует. Потому что отечественные жуют.

А с этим магнитофоном, а лучше с двумя, он приезжал обратно. Один оставлял себе, а другой обменивал на что-нибудь крутое. Поэтому ездить за границу было очень здорово. И поэтому все, кто мог, все старались.

Это, короче, доступ к ништякам, если по-простому. По той же причине МГИМО — это было просто отвал башки, а не вуз. Чтобы поступить в МГИМО, нужно было не то что… Нужно было не просто быть комсомольцем, нужно было еще получить от местного комсомольского комитета какую-то бумажку, что ты действительно хороший, не пьешь, не куришь и не материшься.

Морально стоек.

Да. И только тогда тебе можно попробовать поступить в МГИМО. И, как нам рассказывал доцент, как его звали-то? Горебенюк, по-моему. А, Горебенюк, извините. Доцент Горебенюк, похожий на мастера Йоду был такой дедушка. Он говорил, что вот до, там, где-то 87-го, что ли, надо было: все стриженные, все в костюме, у всех значок комсомола в лацкане. Девица, у которой юбка на заде выше — сразу на беседу и выговор. Парень, у которого галстук не тот, какой-нибудь стиляжный, — на беседу, выговор. Еще раз — вылетишь отсюда нахрен.

Это все приходилось терпеть, потому что потом делался дипломатом, и ты уезжал. И там все было, и можно было там всякое покупать и домой присылать. А можно было, честно говоря, и просто там жить. И это было круто, потому что у тебя есть валюта, и ты живешь, и прекрасно себя чувствуешь, и дома рассказываешь такое, от чего у всех просто совершенно плывет в глазах. Потому что для них это какая-то параллельная вселенная.

В общем, за границу хотели и тогда тоже.

Да, но совсем с другими целями. И, кстати, из этого в итоге выросло такое явление, как челноки, которое в 88-м началось. Когда всякие уставшие от дефицита и пустых полок товарищи, пользуясь либерализацией визового режима и прочих дел, ехали в Турцию, покупали там колготки, носки и джинсы, везли обратно и продавали на базаре. И потом такие: а нахрена мне эта работа научным сотрудником, если я зарабатываю больше в несколько раз, привозя джинсы из Турции? Самое главное, что я могу всякие товары тоже оттуда притащить и себе оставить. В отличие от пустых полок.

Зря ездили, что ли?

Да.

Короче, подводя итоги: Советский Союз был очень длинный и очень большой. То есть в нем было всякое разное, в разных местах и в разные годы. Поэтому мы периодически лицезреем не только сражения на тему Советского Союза между молодыми людьми, которые там не жили и о нем имеют идеологизированные представления, только один в одну сторону, другой в другую.

Поэтому одни толкуют про то, что 100 миллиардов расстрелянных тираном Сталиным, а другой… Вот как в 90-е, помните, были поручики Голицыны. Стоило кому-то что-то сказать про царскую Россию, они тут же надевали патроны и раздавали ордена. Так вот, про Советский Союз — та же самая риторика. Во-первых, там все было. Во-вторых, там был порядок и высокие идеалы. И в-третьих, его все уважали и боялись. То же самое говорили про царскую Россию в 90-е годы, я это отчетливо помню. Тоже что все было, а потом ничего не стало, и что были высокие идеалы, а потом все потеряли.

И всякие люди говорят: я в университете учился бесплатно и ездил на Черное море в санаторий за три копейки. А другой ему говорит: да что? Да ничего не было. Да какие кружки? Да я одну кашу жрал, уже из ушей эта каша лезла. Ничего не было. Да ходил рваный. Потому что один жил в Ленинграде, поздним ребенком в семье физиков-ядерщиков, а другой жил в поселке городского типа Красный Луч сыном уборщицы и матери-одиночки.

Так везде. К сожалению, это можно и про Америку то же самое говорить, и про Китайскую Народную Республику. Все большое, все разное. Было всякое. И при этом все считают, что они правы.

Да. Только то, что было с ними, — оно было. А все, что было не с ними, — это какие-то фантазии дурные.

Сказки.

Поэтому лучше идите и работайте, зарабатывайте деньги. Энергия на споры тратится впустую. И на этой позитивной ноте мы будем заканчивать.