В этом выпуске мы рассказываем об истории научного метода - об Аристотеле и Декарте, физике и логике, Ахиллесе и черепахе, парадигмах и фальсифицируемости.

Выпуск доступен для наших подписчиков на Патреоне.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 416-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, Домнин, мы сегодня решили от темы воинственной перейти к теме более научной и даже философской в некотором роде. О чем мы поговорим сегодня?

Мы поговорим сегодня о научном методе. Он, как в оригинале, натурфилософ. То есть некий философ, изучающий природу, а не отвлеченные материи. Просто потому, что само слово «философия» означает любовь к мудрости. Такое любомудрие. Сидеть и мудрствовать с любовью.

В зарубежных странах до сих пор даже ученые степени так называют: доктор философии.

Доктор философии.

У нас это периодически неграмотный перевод «доктор философских наук». Это неверно. Но это вообще проблема с переводами тамошних всяких научных степеней и даже должностей. Например, те, кто играл в World of Warcraft, помнят, что там можно было получить… ассистент профессора.

Ассистент профессора, да.

Да. Это называется доцент по-русски, а не ассистент профессора какой-то, который подает ему шляпу. И пальто. Провожает на метро. Проектор, да.

Да, будет сегодня довольно много «измов», причем, чтобы еще дополнительно запутать, эти «измы» имеют склонность иметь совершенно разные значения. Вот, например, объективизм, повлиявший как философское учение на научный метод, в том числе еще во времена Фрэнсиса Бэкона, одного из зачинателей современного научного метода. Есть еще другой объективизм. То есть это объективизм был здорового человека. Есть объективизм одной продавщицы и официантки, которая почему-то считается писательницей и философом. Я говорю про Алису Розенбаум, автора «Атлант расправил плечи» и прочей чуши. Настоящие философы объективизм в том смысле Рэнд не считают за науку. Это я просто к тому, что всякие «измы», к сожалению, часто имеют совершенно разные, противоположные значения.

Так вот, в глубине веков научного метода не было, но первой подвижкой к его появлению стало выявление закономерностей. Вот, например, сидим мы на берегу Нила. И тут начинает сиять Сириус. А потом Нил раз — и разлился. Совпадение? Да. А потом еще через год опять засиял Сириус, и опять разлился Нил. И на третий или пятый раз уже египтянин, острый ум, заметил, что есть какая-то связь. Поэтому были сделаны выводы такие, что боги с небес мигают нам Сириусом и таким образом говорят, что сейчас по их воле Нил разольется. Срочно латай плотины, каналы всякие, чтобы все было.

Но подлинный расцвет такого примитивного научного метода — это, конечно, эллинистическая культура. Там есть разные мысли по поводу того, чем это вызвано. Я считаю, что главным образом это связано с тем, что для греческих политий была характерна острая политическая борьба, которая требовала вести всякие дискуссии и дебаты, предвыборные и не только. Например, чтобы взять и выгнать кого-нибудь вон из города. Вот просто так. Потому что он сволочь. Мы тут таких не любим. Да, доказать, что он сволочь, как-нибудь так, чтобы тебе поверили.

Это привело к тому, что появились философы — вот, собственно, слово тогда и вошло, — которые начали заниматься ранними научными изысканиями. Одним из самых значительных из ранних был Фалес Милетский. Он считается первым материалистом, который отделял божественное от реального. Он, например, доказал, что тот же самый Нил в Египте разливается не потому, что непосредственная божья воля на него повлияла, а потому, что в верховьях Нила дуют сильные ветра, нагоняют воды, и он разливается. Это, как мы знаем, чепуха, но всяко ближе к реальности, чем про божественную волю.

Подмигивающую глазом.

Да, подмигивающую Сириусом.

Все эти изыскания требовали развития логики, а также ее приемов. То есть, например, дедукции, которую так любил Шерлок Холмс, а также индукции. Есть еще разные и другие, но они, в принципе, являются частными случаями либо того, либо другого. Дедукция, если попросту, — это выведение частного из общего. То есть самый известный силлогизм дедукционный: все люди смертны, Сократ человек, следовательно…

Сократ смертен.

Сократ тоже смертен, да. Индукция исходит из другого, противоположного. То есть там Вася — человек, и он смертен, Петя — человек, и он смертен, следовательно, человеки смертны.

Да, да.

Между дедуктивным и индуктивным методами логического вывода шла достаточно ожесточенная борьба между разными философами и учеными, которые доказывали, что, например, при делании индуктивных выводов очень легко попасть пальцем в небо. То есть, скажем, мы видим лебедя — лебедь белый. Еще лебедь — лебедь белый. Пятый и десятый лебедь — лебеди белые. Следовательно, все лебеди белые. А потом мы приплываем куда-то там в Новую Зеландию или Австралию.

В Австралию.

Да. А там, оказывается, черные лебеди. Это не значит, что белых лебедей сразу так — вжик — и не стало. Это просто значит, что наш вывод о том, что все лебеди белые, является чепухой. Не все лебеди белые, есть и черные. Таким черным лебедем, как вот Насим Талиб очень любит в своих работах и выступлениях говорить, может быть что угодно, что нам совершенно непонятно, неизвестно и непредсказуемо. Поэтому индуктивный метод часто подвергался уже в те времена критике из-за этого.

В противовес материалисту Фалесу был идеалист Пифагор. Вот опять же про двусмысленность всех этих «измов». Сейчас идеалистами обычно называют людей, которые верят в честность и добродетельность окружающих, в неподкупность депутатов, во что-нибудь такое странное для здравомыслящего современного человека, по крайней мере в России. На самом деле идеализм вовсе не в этом. Его идеализм заключался в том, что Пифагор в своих логических построениях говорил об абстракциях. То есть почему вот мы, если спросим какого-нибудь абсолютного школотрона, кто такой Пифагор, что он скажет? «Пифагоровы штаны во все стороны равны». То есть он уже какие-то сможет сделать привязки к геометрии и математике вообще.

Пифагор математику очень котировал, причем он котировал именно математику как абстрактную область познания. То есть он, когда складывал 2 и 2, он складывал не 2 репы с 2 репами, чтобы получилось 4 репы, и не 5 ослов с 5 ослами, чтобы получилось 10 ослов, и не условного Платона с Аристотелем, чтобы получилось 2 мужика. А именно 2 и 2, которые просто 2.

Абстрактное число.

Да, абстрактное число. На самом деле примерно такое же происходит в мозгах у детей в районе, я не знаю, лет 6.

6, да, 5–6 лет, когда дети понимают, что внезапно, оказывается, можно не только бананами или яблоками всё считать, а просто какими-то абстрактными цифрами. То есть нам это кажется достаточно очевидным, потому что все учились в школе, все это в определенном возрасте проходили. И ни для кого не секрет, что какая-то цифра может что-то сама по себе значить. Не обязательно там 4 яблока, а просто 4 чего-то. Но для многих граждан это вообще было долгое время очень неочевидным открытием.

Причем это только самое начало, и индийские коллеги Пифагора вывели такую вещь, как нуль. Потому что, понимаете, если вы мыслите чисто прикладным образом, то у вас ноль не существует. Потому что вещи либо есть, либо их нет, и нечего о них говорить. А тут какой-то ноль внезапно, и это прям революцию произвело. А от нуля один шаг до отрицательных чисел, что вообще полный отвал башки с точки зрения древних. Индийцы, конечно, очень здорово в этом смысле поработали. Мы их пошкольно упоминать сейчас не будем. Скажем только, что был ряд школ у них, в том числе буддийских и индуистских. Были и материалисты, кстати, тоже. В отличие от Пифагора.

Пифагор, помимо всего этого, был еще и предводителем секты имени себя, был вегетарианцем и при этом отрицал бобы. Непонятно почему. И якобы он был убит своими врагами, когда не решился бежать от них через бобовое поле. Неизвестно, было ли это так. Правила, которые, рассказывают, были в его секте, если они звучат по-идиотски, типа «не откусывай целые булки» и так далее… Короче, замочили его, но это не так важно. Важно то, что он заложил основы в том числе и современного как математического, так и научного в целом метода.

Был еще такой Эмпедокл. Эмпедокл заложил основы современных фэнтезийных ролевых игр, потому что он придумал элементы: огонь, воду, землю и воздух.

Плюс он еще…

На самом деле это еще до него было придумано. Он туда добавил, по-моему, еще любовь и раздор. Такая позитивная и негативная энергия. В общем, все, кто играл в «Драконы и подземелья», помашите Эмпедоклу рукой. Это из-за него вы, в общем, во всё это играете.

И, наконец, Демокрит, который был основателем атомизма. Опять же, это и до него там выдвигалось. Он просто, видимо, оформил целиком всё. Атомизм предполагал, что всё на свете состоит из маленьких-маленьких, невидимых и неделимых частиц. Слово «атом» означает именно неделимый. Сейчас мы знаем, что он прекрасно делимый, но тогда просто…

По крайней мере, то, что мы изначально атомом назвали. По крайней мере. Исторически так сложилось.

Да. И, в общем, все это из атомов. Его, по-моему, Зенон, его конкурент, подловил на парадоксе и говорил: «Подожди, вот хорошо, твои атомы. А вот между атомом и атомом что?» И Демокрит говорит: «А ничто, пустота». Он говорит: «Хорошо, а пустота-то твоя из чего? Тоже из атомов? А что тогда между атомами и пустотой?» Это все сейчас не очень интересно с точки зрения науки, но это показывает один из первых научных парадоксов, по крайней мере с тогдашней точки зрения.

В русле такого мышления появились и апории, которые известны под малограмотным названием «софизмы». На самом деле это немножко разные вещи. Апория — это вот про то, что Ахиллес не догонит черепаху.

Да, потому что когда он пройдет шаг…

Черепаха проползет там четверть шага.

Он проползет четверть шага, а она проползет восьмую.

Черепаха — шестнадцатую, да, и так далее.

И так, короче, до каких-то бесконечно малых величин. Почему это всё было сделано? Не потому, что Зенон, который, по-моему, это придумал, тот самый, который спорил с Демокритом… Не потому, что Зенон был тупой и не понимал, что Ахиллес догонит черепаху. Потому что он пытался показать, что движение невозможно, по крайней мере на данном этапе, логически описать так, чтобы не было никаких парадоксов.

Говорят, что Диоген, который жил в бочке, и к нему ходили бесплатно проститутки…

Ничего себе, спрашивается.

Потому что он был крутой. Он еще денег не брал. Я так понимаю, да? Они к нему ходили за бесплатно. И они с него даже не брали. Жил он не в бочке, конечно, а в старой разбитой амфоре. Как бомж, короче, он жил.

Да. Он, говорят, когда ему Зенон это рассказывал, принялся просто молча ходить, чтобы таким образом доказать. Но на самом деле это никакое не доказательство. Он просто, как Гордиев узел, разрубил, то есть нарушил правила игры.

Да.

Кроме того, Сократ был тоже очень важный мыслитель. Сократ знаменит как автор фразы «В споре рождается истина». Каждый из нас на бытовом уровне может сказать: «Врешь ты всё, Сократ». Потому что типичный спор выглядит как… Я читал третьего дня: какой-то мужик, значит, стоит, моет окно. Мимо проходит бухой сосед, говорит: «Мыть окна не по-мужски». Тот ему говорит: «А бухим вот так ходить — как-то и по-мужски?» То есть контраргумент. Тот ему — встречный контраргумент: «Не груби старшим». И, наконец, еще один контраргумент от первого мужика: «Я тебя старше на 8 лет». После чего пьяный сосед применил универсальный аргумент: «Пошел нахер» — и ушел домой.

То есть для человека, который понимает спор в бытовом смысле, понятно, что никакой истины там не рождается. В основном все как голуби, играющие в шахматы, себя ведут. Но Сократ говорил совершенно не об этом. Он считал, что спор, который ведется хотя бы с одной стороны логично, помогает этой самой стороне, которая ведет его в качестве рассуждений, вопросов и ответов, открыть что-то новое и, возможно, изменить собственные взгляды. То есть подвергнуться какой-то альтернативной точке зрения и понять, почему она вообще имеет право на существование.

Да, то есть он считал, что если не спорить, а только говорить «да» и «нет», то истины не получится. Это он называл майевтикой, то есть познанием через рассуждение.

Еще Сократу приписывают интересную мысль: «Я знаю, что ничего не знаю», которую он иллюстрировал как рисование маленького кружка и говорил, что внутри кружка — то, что я знаю, снаружи — то, чего я не знаю. Вот я узнал больше, кружок стал больше, но получается, что у него площадь соприкосновения с незнаемым увеличилась.

Длина окружности, да.

Да, я, получается, узнал больше о том, чего я не знаю. И так будет до бесконечности. Мы это всё действительно можем заметить по себе. То есть когда ты, допустим, получаешь предложение сходить, не знаю, на выставку кухонной мебели, ты думаешь: «Что я там не видал? Кухонная мебель — это кухонная мебель. Столы, стулья, тумбочки всякие». Но туда идешь, и выясняется, что в кухонной мебели есть куча всяких достижений, школ мысли и тому подобного. И ты оттуда выходишь, знающий больше, чем до этого, но при этом понявший, что ни хрена ты на самом деле не знаешь. И есть очень много всего про кухонную мебель, чего тебе на одной выставке не понять.

Да. И после того как Сократа замочили по абсурдному обвинению в неверии в богов, про него есть сатирическая комедия «Облака», где он изображен как хитрый жулик, призывающий не почитать богов и вместо этого поклоняться стихиям, в частности облакам. Потому что действительно Сократ предлагал всякие объяснения для природных явлений, типа грозы, отличающиеся от того, что Зевс там опять не удержал своего дружка в штанах, как это с ним всегда бывает.

Это привело к полному отвращению к демократии малолетнего ученика Сократа, но он уже большой был, по кличке Платон. На самом деле его звали не так. Платон — это прозвище, означающее «амбал», что он был здоровый такой мужик.

Здоровяк.

Да. Платон очень сильно повлиял на всю дальнейшую философию, но мы сейчас его разбирать не будем, потому что он именно скорее философ, чем ученый. А вот ученик самого Платона, некий Аристотель…

Небезызвестный.

Да. Вот он был скорее ученый, чем философ. Он был исключительно плодовитый, с быстрым умом мужик. Чего он там только не доказал. Он интересовался вообще всем. То есть у него были свои теории относительно всего на этом свете практически. Начиная, например, от того, почему сердце бьется. Он считал, что туда поступает съеденное питание, оно там закипает, перевариваясь, и сердце от этого вздрагивает, как котел на плите, когда кипит.

Да. Это, как мы знаем, бред, но из-за этого в европейских странах до сих пор сердце является как бы метафорическим вместилищем души. Потому что он считал, что мозг всего лишь охлаждает сердце. Вот почему мы вообще говорим «головной мозг»? Потому что у нас есть костный мозг, спинной мозг, которые являются просто сердцевиной как бы. А есть головной, который есть центр нашей нервной системы. Ну, спинной тоже к нервной системе относится. Я просто имею в виду, что думаем-то мы головой. А вот из-за аристотелевой позиции считалось, что типа голова — это кость и болеть не может.

Ну так вот, из-за того, что у него было огромное количество всяких теорий и гипотез, он многого добился. Ему удалось сделать многие важные вещи. Например, шарообразность Земли доказать. Он замерял, насколько высоко Солнце в конкретные дни и в Афинах, и в Александрии. Кроме того, он говорил, что вот, скажем, на Луну во время затмения нисходит тень. Это означает, что Земля тоже круглая, она ее закрывает от Солнца. То есть это он всё правильно сделал.

И когда люди говорят, что в Средние века думали, что Земля плоская, это бред. То есть так думали какие-нибудь крестьяне, это понятно. Некоторые до сих пор так думают. Но люди умные, церковники вообще с маломальским образованием понимали, что Земля как раз шарообразная. Понимали они это во многом потому, что Аристотель оставил после себя большую библиотеку разных трудов, которые активно изучались.

А еще он развил учение физики, в котором постулаты следующие: у каждого элемента, то есть земля, огонь, вода, воздух, — а всё состоит более-менее из разных частей, скажем, дерево состоит частью из земли, частью из воды, а частью из воздуха, корни в основном земляные, ветки в основном воздушные, а ствол земляно-водяной, — и у каждого из этих элементов есть какое-то естественное место. И поскольку земля тяжелая, она как бы внизу. Вода полегче, она на земле лежит. Воздух еще легче, он над водой и землей. И таким образом получается планета из земли, сверху океан, а потом атмосфера воздушная.

Это всё потому, что есть гравитация и левитация. То есть гравитация — то, что тянет вниз, а левитация — то, что тянет вверх. Потому что когда огонь горит, это значит, воздух, заключенный в дровах, левитирует, куда ему положено, ввысь. А вот вулкан, который извергается, — это то же самое. То есть воздух в виде огня, который заключен в землю, то есть сам вулкан, рвется к себе, куда ему надо, наверх.

А еще он утверждал, что если ты, не важно кто, короче, какое-то тело толкнул, то оно будет двигаться по прямой с постоянной скоростью. Но эта скорость будет обратно пропорциональна плотности среды. То есть, например, в воздухе брошенный камень летит достаточно далеко. А если мы под водой попытаемся этот камень бросить, он далеко не улетит: вода плотнее, чем воздух. Соответственно, под землей камнями вовсе не покидаешься. Из этого логически вытекает что? Что вакуума быть не может. Потому что у вакуума будет нулевая плотность, а нулевая плотность означает бесконечную скорость брошенного тела. Вот поэтому вакуума нет. Логично.

Из этого растет высказывание, что природа не терпит пустоты. Это коренилось еще в том, что вода у насоса поднимается, а как — непонятно. Про идею вакуума и давления атмосферы тогда еще не допетрили, вот поэтому такую выдвигали версию.

И всё всегда упорядочено. У Аристотеля мироздание очень упорядоченное: планеты летают кругами, Солнце ходит кругами, Луна ходит кругами. Всё ходит кругами: зима, лето — всё тоже ходит кругами. И вот этим Аристотель подложил здоровую свинью дальнейшим ученым. Потому что то, что он всё так здорово объяснил, привело к раздуванию его авторитета до немыслимых величин. Поскольку после падения Римской империи наступили Темные века и мироощущение стало глубоко религиозным и христианским, с вопросами веры и авторитета отцов церкви, получилось, что Аристотель, тоже попавший в милость к отцам церкви благодаря тому, что он всё так здорово описывал, стал непреложной истиной.

И даже то, что можно было легко опровергнуть, или то, что Аристотель написал там по ошибке, видимо, про то, что вот у мухи 8 лап, — вплоть до XVII века предполагалось считать, что у мухи 8 лап. А если ты поймал муху, у которой не 8 лап, то это твоя личная проблема.

Да. Поэтому временно пальма первенства в развитии научного метода перешла к арабам, персам и вообще мусульманам. Были у них такие Аль-Хайсам, Аль-Бируни, был еще знаменитый Хусейн ибн Сина, медик, широко известный в узких кругах. Вообще для мусульманских ученых есть манера придумывать какие-то дурацкие латинизированные имена. Например, был такой, скажем, Ибн Рушд, который известен как Аверроэс. Чего они его так отделали, как бог черепаху, фиг знает.

Но факт в том, что, несмотря на то что все они были в той или иной степени аристотелистами, они тоже читали Аристотеля — он был переведен как раз на арабский и только с арабского уже на латинский, — несмотря на это, они доказывали, что первостепенное значение при познании должен иметь опыт, то есть эксперимент. Они отстаивали вот это эмпирическое познание.

В то время как в Европе правила бал схоластика, которая, с одной стороны, конечно, интегрировала аристотелеву логику и вообще достижения науки и античности в христианскую культуру, но при этом была излишне догматична, слишком во многом полагалась на ранее открытое. Это всё накладывалось на тогдашний характерный образ мышления, который доказывал, что всё, что могло быть, уже есть. Всё, что можно было придумать, уже придумали. А если ты что-то новое изобретаешь, то это, наверное, переоткрыл утраченные знания древних.

Это не только для европейцев и христиан характерно, это вообще в целом проблема человечества. Она была и до появления христианства. Например, в трудах греческих публицистов времен античности можно заметить не только ругань в адрес молодых людей, которые пустили по ветру отцовское наследство, но и неодобрение тех молодых людей, кто отверг отцовскую бедность. То есть вот такой был модус мышления: если у тебя папа был бедный, не жили богато — не хрена начинать. Но в схоластике эта опора на ранее уже открытое, известное и утвержденное кем-то, пусть без всякого на то основания, была абсолютно всеобъемлющей.

В смысле философии она была глубоко идеалистической. Они все рассуждали о том, сколько там ангелов можно поместить на острие иглы, и другие такие же странные с нашей точки зрения проблемы перед собой ставили. И самое главное, непонятно, каким образом они это всё вычисляли. То есть, видимо, надо рыться в текстах Ветхого Завета, где хоть как-то описаны ангелы, и пытаться понять, сколько из них можно было бы уместить, что-то такое.

Но даже тогда, в XIII веке, уже раздавались голоса о том, что слишком много всего лишнего придумывать не надо. Сейчас это называется принципом достаточности, а тогда появилось выражение «бритва Оккама». Был такой английский монах и ученый Уильям из Оккама. Он говорил: «Не следует множить сущее без нужды». То есть, грубо говоря, если мы обнаружили на кухне объедки колбасы, то мы предположим, что ее съел наш кот, забравшийся на стол. Мы могли бы, конечно, предположить, что это сам сатана явился из ада и съел колбасу.

Или пришельцы из какой-нибудь галактики Андромеды.

Да, явились. Но поскольку дотоле ни сатана, ни пришельцы еще не были замечены достоверно, а кот уже такое отмачивает третью неделю подряд…

Да, то очевидно, что это, скорее всего, именно кот.

Да, подлец.

Еще одним монахом и тоже англичанином был Роджер Бэкон. Он был противником схоластики, занимался алхимией в прикладном смысле. То есть когда мы говорим про алхимиков Средних веков, это не средневековые химики, это такие скорее мистики, которые воспринимали все эти возгонки, испарения и растворения как такие метафоры: дух там переходит из материи, вот мы перегоняем — и получилась водка у нас, что-то такое. То есть они к химии имели такое же отношение, как к сантехнике и гидродинамике.

Да, тоже там трубы, жидкости всякие, краны, рубильники, но только сантехники — это сантехники.

А Бэкон говорил, что всё это умозрительно-теоретическое, но не очень интересно, а вместо этого нужно заниматься вопросами, например, очистки металлов и придания им всяких новых свойств. И по разным другим причинам, в том числе по излишне смелым научным изысканиям, он попал в итоге в заточение. Потому что высказывался в том духе, что духовные лица, по крайней мере в Англии, погрязли в невежестве, полные идиоты. И вообще странно, что им доверяют такие важные обязанности.

Это вообще было характерно для многих, там для Виклифа, для Гуса.

А наутро я встал — мне как давай сообщать, что я пап призывал за распутство смещать.

Да, так что есть еще гипотеза о том, что Роджер Бэкон подозревал о существовании микроорганизмов, но, видимо, мудро держал язык за зубами. А то как бы вообще не попасть на костер.

Да, были прецеденты.

Были, да, всякие прецеденты.

Его однофамилец Фрэнсис Бэкон — именно однофамилец, он не родственник, это самая обычная фамилия, как у нас в России Саловых полно, вот так у них Бэконов этих, собак нерезаных, — интересен даже не столько всякими своими личными открытиями, сколько, во-первых, призывами к отказу от аристотелевой логики, чисто логических умопостроений без экспериментального подтверждения, с упором на индукцию. Вот он как раз ее отстаивал и говорил, что индукция, да, она несовершенна, можно там что-то упустить или оплошать, но путем индукции мы можем что-то совершенно новое открыть, даже то, чего мы не знали, что есть, и не стремились открывать. Поэтому он топил за индукцию.

Он вообще был человек исключительно практический. Он говорил, что наука нужна для чего? Не для того, чтобы сидеть там и рассусоливать про то, сколько ангелов где сидится, а для того, чтобы добывать из природы полезные вещи всякие. Извлекать из базовых познаний всякие улучшения для человеческой жизни.

Поскольку он был человек, как я сказал, практический, он говорил, что вот это положение дел, когда какие-то сидят Фрэнсисы Бэконы, вроде меня, по отдельности, у которых деньги есть и делать им нечего, и чего-то там по мере своих познаний изучают без всякой системы, — это всё партизанщина, нам она не нужна. Нам нужно что? Господдержка науки, создание научных центров, вроде современных НИИ, где будет вестись целенаправленная работа, которую будет, опять же, направлять государство. Там будут назначены какие-то специальные комиссии, которые, значит, одни будут ездить по округе, искать всякие наблюдения, новые делать, другие будут все эти эксперименты ставить, третьи будут их систематизировать, четвертые — направлять родственные исследования к какой-то практической цели, четвертые эту практическую цель приводить к экономически оправданному состоянию. Вот так вот. То есть Фрэнсис Бэкон был большой популяризатор именно прикладной науки, прикладных исследований.

Кстати, он еще как-то раз попался на взятках и посидел в кутузке.

Практичность, она, знаете, такая. Государство не финансирует науку — вот немножко профинансировал сам себя.

Его более старший современник Галилей тоже во многом говорил о подобном, но он еще делал упор на, во-первых, использование инструментов. Как мы знаем, он в телескоп смотрел и насмотрелся всякого. Один из ученых, которого церковь притащила в качестве его оппонента, на предложение Галилея: «Ну ты посмотри сам-то в телескоп, и всё будет понятно», — ответил: «Чего смотреть? Телескоп? Не знаю никакой телескоп. Никуда смотреть не буду. Мне и так всё хорошо известно». Вот вам пример устарелого подхода к науке.

Интересно, что Галилей также упирал на то, что эксперименты надо воспроизводить. То есть не то что ты там прочел в книге, что какой-то Галилей что-то там открыл и доказал. Ты должен сам пойти и сделать этот эксперимент. Потому что мало ли что там Галилей написал. Может, он вообще сумасшедший какой-нибудь и ничего такого не было. Или, допустим, его эксперимент удался, потому что тогда, не знаю, ветер подул в нужную сторону. Или климат там у него такой, или еще что-нибудь. Короче, какой-то субъективный фактор вклинился.

Он считал, что чем больше ученых будут воспроизводить эксперименты, тем меньше будет погрешностей и ошибок. Это очень здравая мысль с современной точки зрения.

Но это всё как бы небесные отверстия и прочие алхимии. А вот что у нас с медициной? Опять же, примерно в тот период, XVI — начало XVII века, там был такой Везалий. Везалий до сих пор известен как величайший анатом. Он издал масштабный труд с огромным количеством иллюстраций по анатомии человека. То есть почему именно он? Потому что до Везалия основополагающими учеными в смысле анатомии и вообще медицины были тот же самый Аристотель, который везде успел, и Клавдий Гален, римский врач, лечивший гладиаторов.

Исходя из того, что античные ученые не могли вскрывать людей, то есть тому же Галену всё, что было можно, — это лечить потрепанных гладиаторов и на этом основании пытаться делать какие-то выводы. А вот Везалий вскрывал как раз всяких повешенных разбойников пачками, и он именно сам вскрывал. То есть были всякие идеи со вскрытиями и до Везалия, но это делалось как? Нанимался какой-то там санитар, который что-то там вскрывал, а потом объяснял ученому, что там он увидал. А Везалий сам всё это делал. Он пришел к выводу о том, что, во-первых, античные авторы чушь несут.

С их точки зрения человек был таким, знаете, мешком с жидкостями всякими, с кровью, с желчью. Вот у кого много крови, тот сангвиник, а у кого много желчи, тот холерик, а у кого много слизи, тот флегматик — он такой весь вялый и спокойный. Везалию это казалось, что всё ерунда. Более того, он опроверг целую кучу всяких бытовавших совершенно официальных представлений. Например, о том, что у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин, потому что бог у Адама взял одно ребро и сотворил Еву. А у женщин меньше зубов, чем у мужчин. Чего это у них — шут его знает, чего.

И самое главное, понимаете, до Везалия никому в голову не приходило пойти к какой-нибудь женщине, открыть ей рот и посмотреть, сколько у нее там зубов. Потому что какой смысл? Уже всё прекрасно написано, какая там уродина, сколько у нее зубов. Не мудрствуй лучше, сиди и помалкивай.

Короче, Везалий доказал, что, скажем, многие представления Галена основаны на вскрытиях животных. Например, что нижняя челюсть состоит из двух костей. Это для людей не характерно. У травоядных некоторых есть так. Что у человека в основании черепа есть скопление сосудов кровеносных. У человека ничего подобного нет. Это у барана такое есть. И самое главное, что он всё это зарисовывать требовал от граверов. И граверы составили очень красивые, подробные и реалистичные анатомические атласы. Это было очень полезно для других врачей. Потому что посмотрите на средневековые изображения людей. Они там выглядят как какие-то мутанты, не знаю, или инопланетяне какие-то. По ним изучать можно разве что вскрытие инопланетянина какого-нибудь.

В Англии тоже вскрывал живых существ ученый, который называется как Уильям Гарвей. Он, конечно, Уильям Харви на самом деле. Так же, как один из отцов микробиологии, специалист по микроскопам Гук — он не Гук, он Хук, он англичанин был.

Левенгук.

Нет, Левенгук — это голландец, он тоже по микроскопам большой специалист, а был еще другой, как раз этот самый Хук.

Хук.

Да, Крюков, то есть по-нашему, англичанин, тоже с микроскопом. Так вот, Харви занимался тем, что вскрывал не мертвых, а живых. То есть он занимался вивисекцией. Это ему было нужно для того, чтобы следить за кровообращением и доказать экспериментально, что артерии и вены составляют единую систему, что кровь течет в одном направлении, а не так просто невесть где болтается, что сердце дрожит, потому что оно ее качает, а не потому, что там Аристотель насочинял, что кровь не производится печенью. Он просто замерил количество крови и предложил соотнести ее с объемом печени.

И, кроме того, он доказал, что дыхание нужно вовсе не для охлаждения организма, как считалось у Аристотеля. Чтобы это доказать, он предлагал скептически настроенным коллегам подышать в пакет. И они через некоторое время говорили: «Да, воздух что-то не того как-то становится».

Что-то тут не так, действительно. В этом вашем пакете.

Да, воздух какой-то не такой.

Раз уж мы упомянули Левенгука, да, Левенгук создал микроскоп и доказал, что существуют микроорганизмы и что у всяких тканей человеческих тоже есть какая-то такая микроструктура. То есть он открыл…

На самом деле это скорее Гук, тот самый Хук английский. Он как раз придумал, по-моему, учение о клетке. И говорил, что мы, оказывается, все состоим из таких мельчайших камер, вроде как келий монахов. Он назвал cells как раз для монахов в монастыре, а мы говорим «клетки». Какой-то у нас тюремный флер.

Жаргон.

И, наконец, Декарт. Декарт, во-первых, соединил алгебру с геометрией. Сейчас мы в школе проходим всякие тригонометрии, считаем, что это как бы норма жизни, а до Декарта никто не догадывался. Когда мы на математике чертим оси координат x, y, мы их можем с полным правом назвать декартовыми осями, декартовыми координатами. Это, опять же, его идея.

Все эти математические работы привели его на путь редукционизма. Он предлагал все существующие проблемы сводить к математическому языку. Потому что в математике дважды два — четыре, но не может быть дважды два — пять. Следовательно, математика будет абсолютно объективной как инструмент познания. То есть, если расширять философию Декарта дальше, только математически объяснимые феномены существуют в реальности, а всё остальное не существует. Это привело его, опять же, к систематическому сомнению и к тому, что потом станет критическим рационализмом, одним из главных элементов современного научного метода. То есть, проще говоря, сомневайся во всём. Откуда я знаю, что я это знаю? Надо проверить. Если проверке не поддается, значит, я этого не знаю. Никто не знает. Логично.

Да.

Сэр Исаак Ньютон, как его у нас называют. Айзек он, конечно, был. Тоже такой интересный товарищ. Ньютон вместе с Лейбницем считается отцом дифференциального и интегрального исчисления. Ввиду того, что я его так и не сумел освоить, Ауралиен, в двух словах буквально объясни.

Это два обратных процесса. Поговорим про более простой процесс. Что такое интегральное исчисление? Что такое интеграл, как объясняют это в школе? Очень простая идея. Допустим, нам нужно посчитать площадь какой-то фигуры. Для простоты. Двухмерной фигуры, какого-нибудь круга, какой-то кривой хреновины, прямоугольника, чего угодно. Вот мы берем эти самые координаты, декартову систему координат, оси x и y, накладываем туда эту самую фигуру.

А дальше мы с этой фигурой начинаем что производить? Мы знаем, например, как посчитать площадь прямоугольника. Площадь прямоугольника считается очень просто: берется его ширина, умножается на его высоту или длину, как он там называется. Сейчас по-научному я уже даже не помню. В общем, одно на другое умножается, одна сторона умножается на другую — получается площадь.

То же самое мы делаем с фигурой любой формы. Мы эту фигуру начинаем резать на куски. Например, по оси x мы начинаем ее вертикальными хреновинами, то есть с каким-то константным значением по x, разрезаем фигуру. Как посчитать ее площадь? Это очень просто. Мы знаем ширину каждого этого куска, на который мы разрезали. Можем примерно посчитать высоту этой фигуры. Там достаточно взять максимальное значение, минимальное значение у каждого из верхнего и нижнего края, взять среднее. И вот у нас то, что между двумя средними получится, — это и будет примерно средняя высота этого слоя. После этого мы одно перемножаем на другое. Получаем кусочек площади, который для этого конкретного слоя, нами обрезанного, будет иметь место. Дальше всё это складываем — получается площадь фигуры. Она приблизительная.

Если мы ширину вот этих слоев, то есть нарезку, будем делать всё более и более мелкой, у нас площадь, которая будет суммарной в итоге получаться, будет стремиться к истинной площади вот этой самой фигуры. И интеграл — это, по сути, не что иное, как сумма вот таких очень маленьких прямоугольников, из которых состоит искомая нами фигура, у которых ширина просто стремится к нулю. Вот и всё. Это пример того, что такое интеграл, объект интегрального исчисления.

Дифференциальное исчисление — это обратный, по сути, процесс. То есть это работа уже не с какими-то числами абстрактными, как на предыдущем этапе, когда люди поняли, что цифры означают не просто количество чего-то, могут быть абстрактными, могут быть нулем, могут быть отрицательными. И теперь люди поняли, что можно оперировать еще и такими понятиями, как бесконечно малые величины, пределы и интегралы. То есть это более сложный способ работать с цифрами, с площадями, с объемами и так далее и тому подобное.

Спасибо, так понятней.

Значит, Ньютон известен тем, что ему на голову упало яблоко с дерева, и он совершил открытие закона всемирного тяготения. Это чушь, ничего никуда ему не падало, и всё открывал он совершенно не так. Почему было нужно это вступление про исчисление? Потому что он с помощью него сумел увязать ускорение и скорость. Это позволило понимать движение небесных тел, то есть небесную механику. Это таким образом внесло новые коррективы в понимание механики. То есть изначально в аристотелеву физику внес свои коррективы Галилей, если упрощенно говорить. Аристотель говорил, что, чтобы что-то куда-то двинулось, его надо пихнуть. А Галилей говорил, что, чтобы что-то куда-то двигалось, не надо его хватать, оно само будет двигаться прекрасно. Всё всегда в движении.

Ньютон, соответственно, еще дополнительно наложил на это сложность, позволив объяснить движение небесных тел без всяких эфиров и прочих костылей, которые до этого вводились. Кроме того, он занимался оптикой, открыл, что белый свет состоит из разных цветов радуги, которые можно… Значит, белый свет можно разделить на эти разные цвета. Эти разные цвета уже нельзя разделить ни на что, но их можно собрать обратно в белый свет. Это, наконец, похоронило древнюю гипотезу огненного зрения, так называемого.

О, что это за огненное зрение?

В античности считалось, что, когда мы смотрим, мы смотрим активным образом. То есть мы глазами что-то такое излучаем, как радар. Оно отражается и попадает нам обратно в глаза. Уже как раз Аль-Бируни и прочие писали работы по оптике и доказывали, что это, скорее всего, чепуха. Потому что почему, например, в темноте у вас ничего не излучается и не попадает, спрашивается. А Ньютону удалось не только окончательно объяснить, что происходит, но и объяснить, почему вообще цвета. То есть стало понятно, что цвет — это просто физические свойства поверхности объекта. Таким образом она отражает нам белый свет в глаза. И с абстрактной точки зрения таких цветов нет. Есть просто разные виды поверхности.

Да.

Кроме того, он работал над теплопередачей, что тоже было полезно для небесной механики. Вот эти идеи о том, что механизмов передачи тепла три простых и есть еще составные. То есть теплопроводность: если мы с вами сядем на кресло с подогревом, то у нас задница нагреется путем теплопроводности. Конвекция: если мы поставим кастрюлю с водой на огонь, то нижние слои воды будут нагреваться, становиться легче, подниматься вверх, тяжелые, холодные будут опускаться вниз и тоже нагреваться. Такие мини-течения в кастрюле образуются. По этой причине, допустим, если мы возьмем пробирку длинную с холодной водой и будем ее нагревать где-нибудь в середине, то нагреваться она будет медленно и плохо. Надо нагревать по дну.

И, наконец, излучение. То есть если мы сидим рядом с электрообогревателем, как мы это делаем осенью, когда еще не включили тепло в трубах, теплопроводность у воздуха очень низкая, и мы получаем тепло как раз потому, что инфракрасные лучи летят, попадают в нас и передают нам тепло от этого самого нагревателя. Это было очень свежо на тот момент.

И, конечно, самое главное, что он предположил, что вместо вот этой идеи эфира старинной, которую еще Декарт поддерживал, там в космосе пустое пространство, которое управляется гравитационными силами, и он предложил совершенно конкретные формулы для их расчета. Потому что до этого оно всё было в известной степени вилами по воде писано, очень приблизительно и непонятно, а вот у Ньютона всё вышло как раз тютелька в тютельку.

Небесная механика Ньютона до сих пор используется, между прочим. Разумеется, не вообще, а просто для низких скоростей и небольших объектов.

Низких имеется в виду по сравнению со скоростью света, конечно.

Конечно, если сравнивать. То есть она вполне себе объективно отражает реальность, скажем так, достаточно точно отражает реальность на небольших скоростях. Это важно. Потому что, понимаете, фантастики особенно любят, чтобы новые открытия абсолютно отменяли всё, что было известно до этого. Но так быть не должно. То есть если мы имеем формулы, которые описывают движение планет, новая формула не может сказать, что вот эти старые были ни о чем. Она, новая формула, должна описывать, например, движение этих планет на протяжении миллиона лет или что-то в этом духе. То есть просто в других масштабах. Она должна дополнять старую парадигму, а не просто ее к чертовой матери выкидывать.

Даже обратите внимание, что аристотелева физика не полностью выкинута. Она вот так, на чисто бытовом уровне, как раз применима. Действительно, воздух легче, чем вода и земля. Оно, в общем, работает примерно так. И даже то, что природа не терпит пустоты, в принципе, работает просто потому, что давление воздуха будет толкать физические тела туда, где низкое давление, допустим, у насоса. Или там барометр будет так работать.

Да.

В остальном Ньютон был большим любителем антитринитаризма, каких-то мистических идей, а кроме того здорово погорел на Компании Южных морей, вложившись в МММ тогдашний, всё там профукав. После чего сказал, что будет теперь заниматься наукой, а экономика не по нему.

Ближайшим коллегой Ньютона выступал Лейбниц, который изобрел интегральное исчисление, судя по всему, еще до Ньютона. После этого он поехал диспутировать с Ньютоном о том, кто первый чего открыл, в Англию, в Королевское общество, президентом которого был сам Ньютон. Так что вы поняли: Лейбницу сказали: «Едь отсюда, так сказать. Эй, немец, убирайся в свою Немецию». Ничего он им не доказал, но сейчас мы используем исчисление как раз по Лейбницу, потому что оно менее громоздкое, и символы используем тоже лейбницевские.

Ну да, то есть по сути-то они открыли одно и то же, но ньютоновский аппарат символически оказался гораздо менее удобным, чем то, что предложил Лейбниц. Лейбниц — практичный немец.

Да, да. Надо сказать, что немцы, конечно, являются супернацией в плане научных открытий, особенно XVII, XVIII, XIX веков. Они там прям… прям перло у них как не в себя. Немцы молодцы.

Да.

Так вот. Еще Лейбниц разработал двоичное исчисление и первый механический калькулятор. Так что мы сейчас все сидим за компьютерами в том числе благодаря нему.

В XIX веке в фундамент современного научного метода был положен еще один кирпич — позитивизм. Одним из создателей позитивизма, то есть учения о том, что всё подлинное, позитивное знание есть совокупный результат специальных наук, а вне науки знания нет, был Огюст Конт, создатель социологии. Несмотря на все эти замечательные достижения, сам по себе Конт был откровенно больной на башку фанатик. С ним бывали то помешательства, то он собирался топиться, то сам кого-то хотел топить. Писал письма генералу ордена иезуитов, предлагая им, во-первых, переименоваться в игнацианцев, в честь Игнатия Лойолы, создателя, а во-вторых, генералу этих игнацианцев взять на себя роль главы католической церкви, а папа пусть остается просто епископом Рима. Папа такой: «Ну да, ну да, пошел я нахер», и вместе с его позитивизмом они будут бороться, так сказать, за торжество католицизма в мире. Вы поняли, да? Придумано неплохо. Лечить надо человека.

Другим представителем позитивизма считают Бертрана Рассела. Он неопозитивист и даже разработал свои пять постулатов по поводу научного знания. Мы их сейчас не будем здесь разбирать, потому что они довольно умные и сложные. Это всё такой постпозитивизм уже скорее.

Еще один интересный шаг в развенчании прежних ненаучных воззрений, а именно витализма. Это была такая теория, что значит в мире всё какой-то живой силой пронизано, энергией ци или еще чем-то таким. И она может способствовать самозарождению жизни. То есть вот, например, оставил кусок мяса в тепле, а в нем хоба — черви завелись.

Самозавелись?

Да. И вот, например, на кухне всё время самозарождаются то тараканы, то мыши самозарождаются даже в запущенных случаях. В отдельных продуктовых магазинах самозарождаются крысы то и дело. В диванах самозарождаются клопы. Короче, кто только не самозарождается тут. В Древнем Египте считалось даже, что крокодилы самозарождаются почему-то.

Класс.

Да. Короче, были разные опыты по развенчанию этой самой гипотезы, то есть по ее фальсификации, как мы сейчас говорим. Но выглядело это необычно так. Берем какой-нибудь там кусок мяса, суем его в закупоренный сосуд — он не портится, ничего там не заводится, никаких червей и прочих мышей, — и мы говорим: вот. А приверженец самозарождения говорит: «А это потому, что он в закупоренном сосуде. Туда просто не может проникнуть вот эта энергия дао или во что они там верили. Вы давайте в открытом покажите, и там всё заведется».

И тут Луи Пастер, который, кстати, вообще не биолог и не врач, а химик как бы, на это… Никого не интересует. Он, кстати, работал над вопросами скисания вина, которое считалось, как и брожение, например, чисто химическим процессом. А он доказал, что это всё от дрожжей происходит и всякого такого. Ему за это дали какой-то приз и, по-моему, даже памятник поставили на деньги виноделов. Он им здорово денег сэкономил.

Пастер такой говорит: «Подержите мое вино». Взял колбу открытую и, нагрев ей горлышко над газовой горелкой, вытянул его как лебединую шею такую, со сгибом. После чего налил туда бульон какой-то, не знаю уж какой, куриный, может, или говяжий, или еще там…

Овощной, может быть.

И прокипятил его, чтобы убить бактерии. После чего говорит: «Ну вот, смотрите, открытый сосуд, видите, открытое горлышко. Ваша эта энергия ци может залетать сколько угодно. Но я утверждаю, что ничего не скиснет. И никаких там плесеней и прочего не заведется». И действительно не завелось. Почему?

Простерилизовалось.

Да, но сосуд-то открытый. Если мы с тобой простерилизуем кастрюлю, то всё равно скиснет через три дня. Новые бактерии налетят, и всё.

Не смогли бактерии проникнуть.

Они смогли, да, потому что вытянутая гусем эта шея у колбы создавала слишком много углов и слишком мало движения воздуха. И они все сели на стенках, а до бульона не добрались. Вот и всё. Таким образом, приверженцы теории были посрамлены, но это умнее их не сделало ничуть. Они до сих пор где-то там копошатся.

И, наконец, в XX веке в полный рост встала проблема демаркации, то есть разграничения между научным и ненаучным. Эта проблема решалась по-разному. На самом деле проблема отмечалась еще тем Ибн Рушдом, про которого я уже говорил. Он так говорил: есть истина веры, есть истина разума — вот и всё.

Разные истины.

И они друг с другом не пересекаются, да. Потому что если пересекутся, то карачун, секир-башка. Мы всё это знаем. Проходили много раз. Короче говоря, были самые разные мысли на эту тему. Сейчас как бы считается за универсальные так называемые критерии верификации и фальсификации. Как это ни странно, они друг с другом в общем являются в известной степени антагонистичными.

Дело в том, что верификационизм, то есть установка на то, что научным является то, что можно доказать, верифицировать, оспаривался знаменитым ученым сэром Карлом Поппером, который как раз исходил из противоположной точки зрения, из фальсификационизма. Фальсифицировать теорию не значит ее подделать, как деньги или документы. Фальсифицировать означает ее опровергнуть. То есть Поппер говорил, что доказательств у теории, извините, у гипотезы может быть сколько угодно, но если есть хотя бы что-то, бесспорно ее опровергающее, фальсифицирующее, то она неверна. Следовательно, приоритет у фальсификации.

Поэтому сейчас есть такая школа мысли, что научный метод не может ни одну гипотезу верифицировать абсолютно. Потому что, может, вскроются там через 100 лет какие-нибудь новые данные.

Как с черным лебедем.

Да, с черным лебедем. И поэтому единственное — это фальсифицируемость. Если гипотеза является принципиально нефальсифицируемой… Ну, допустим, я утверждаю, что у меня в шкафу живет ктулху.

Так.

Несмотря на то что эта гипотеза звучит бредово, она не является антинаучной. Да, она, в принципе, противоречит совокупности имеющихся научных знаний. Но это, опять же, само по себе еще не делает ее антинаучной. Мы эту гипотезу должны верифицировать или фальсифицировать. Для чего? Поставить эксперимент. Причем я должен именно указать, каким образом можно верифицировать или фальсифицировать мою гипотезу. То есть если я говорю: я утверждаю, что у меня в шкафу живет ктулху. Верифицировать это можно так: открыть шкаф и посмотреть. Вот мы с вами пошли, открыли шкаф и посмотрели. Не увидели там ни шиша, разумеется, кроме джинсов моего сына и каких-то мешков с одеждой, которые я сто лет уже обещаю себе разобрать и половину выкинуть. Таким образом, мы гипотезу фальсифицировали. Ктулху не обнаружен. И у нас теорией становится отсутствие в шкафу ктулху. Вот это научный подход.

Но предположим, когда мы открыли шкаф и ничего не обнаружили, я вдруг заявляю: «А его и нельзя увидеть, он невидимый».

Да, да.

Мы такие: «Ну, давайте, хорошо. Давайте руками попробуем верифицировать».

Смена плана.

Да, руками. Если, значит, поймаем ли мы его. А ты такой говоришь: «А он неосязаемый». Мы такие: «Ну, давайте тогда, может быть, в каком-нибудь ультра… Да, я не знаю, заряженные частицы давайте будем в шкаф запускать, и они от него будут отражаться».

Или в инфракрасном, может быть, диапазоне.

Как вариант, можно предложить поискать следы того, что ктулху сейчас нет, но он был там 5 минут назад. Допустим, помет ктулху.

А он не оставляет помета.

Да. Так вот, где-то через пять вот таких «а он не» мы можем добросовестно констатировать, что гипотеза является нефальсифицируемой. Потому что автор гипотезы все попытки верифицировать отвергает. Таким образом, если она принципиально неопровержима никакими способами, то значит она ненаучна.

Это, разумеется, так хорошо работает только в теории. Потому что на самом деле сумасшедший со своими гипотезами может сказать: «Его можно заметить, но для этого нужно притащить сюда Большой адронный коллайдер и запустить в комнате». Расчет, разумеется, на то, что никто нам не даст выносить Большой адронный коллайдер и нести его ко мне домой. И запускать его тут тоже не получится. Но вот я сказал, как можно верифицировать. А вы не хотите. Значит, вы просто официальная наука, которая подкуплена жидорептилоидами и так далее. Вот обычно у лжеученых это выглядит вот так, к сожалению.

Между прочим, у Карла Поппера довольно много было оппонентов. В некотором смысле и я тоже являюсь его оппонентом. Но я, правда, оппонент не в этом смысле, а оппонент его научной работы «Открытое общество и его враги». Я не буду сейчас лезть в эту тему. Я просто хочу напомнить, что любители открытых обществ почему-то сразу начинают уже в названии книг разыскивать врагов, еретиков, злодеев и так далее. Это очень странное, с моей точки зрения, открытое общество выходит какое-то.

Ну да ладно. На Поппера, с точки зрения научного метода, напустился значительно более авторитетный человек, чем я, американский физик Кун. Просьба не путать этого Томаса Куна, физика, с Николаем Куном, который специалист по греческой мифологии.

Который наш гражданин.

Да. Так вот, я читал его книгу «Структура научных революций», которую я, кстати, рекомендую в том числе всем интересующимся тематикой. Где Кун говорит, что верификация и фальсификация — это вообще умозрительные, по сути, конструкции, которые никак не следуют из наблюдаемой нами истории научного поиска. Он вместо этого вводит понятие парадигмы, в рамках которой все ученые в конкретный исторический период работают. То есть, например, в Средневековье работали в парадигме аристотелевой и физики, и логики, и прочих его достижений. Понятно, сдобренных там неоплатонизмом, кое-какими независимыми исследованиями мусульман и индусов, в общем, разным. Но в том, что это всё формировало тогдашнюю парадигму.

Это не значит, что она какая-то плохая. Просто ученые, которые создают фундаментальную и достаточно глобальную концепцию, начинают решать всякие задачи в ее рамках, таким образом ее подтверждая. Проблема в том, что в процессе этого совершенно нормального, как говорит Кун, процесса — тавтология у меня получилась, короче, — в процессе этой нормальной деятельности у парадигмы начинают проскакивать аномалии. Как вот было с аристотелевой всякой логикой и физикой. Начинают проскакивать аномалии, которых она не объясняет. Первое время их просто не замечают, игнорируют и говорят, что это случайно так вышло. А постепенно их накапливается критическая масса, и когда за них, наконец, берутся, происходит научная революция. Как вот была, например, во времена Ньютона и прочих.

Лавуазье.

Да. Типичный пример — это открытие планет Солнечной системы, которые где-нибудь там далеко находятся. И как открывались всякие там Ураны, Нептуны, Плутоны, да, они, по сути, своей гравитацией влияют на все остальные планеты. Их не видно.

Их не видно как таковых. По крайней мере, нужно знать, куда смотреть, чтобы их увидеть. Но при этом они оказывают влияние на то, что происходит вокруг них, потому что они тоже достаточно массивные. И оказывают… Не только на них влияет Солнце, несмотря на то что у нас Солнце то ли 98, то ли 99% с копейками массы Солнечной системы. При всем при этом другие планеты тоже друг на друга влияют. И если наблюдать очень пристально за поведением планет на их орбитах, можно рано или поздно заметить, что у них там какие-то происходят отклонения, которые могут свидетельствовать о том, что на них действует какое-то массивное тело, которое мы еще не открыли.

То есть как это выглядит? Поначалу это всё, какие-то странности, можно списать на ошибки наблюдения. Кому-то что-то привиделось.

Телескоп там настроен был неправильно.

Комета пролетала.

Комета пролетала. Я не знаю, там что-нибудь это… воздух прогрелся. Значит, вот мы… да, тут на нас влияет еще вот эта воздушная подушка, которая атмосферу представляет собой. Еще что-нибудь. Летучая мышь там нагадила на…

Телескоп.

Не знаю, на телескоп. То есть это всё может объясняться вот такими вещами. Само по себе оно ничего не значит, но когда оно систематически, то есть из этого шума начинает выделяться сигнал, тогда уже можно говорить о том, что наша парадигма вот-вот, возможно, сейчас поменяется. Потому что мы думали, что там планет у нас 7, а их оказалось 8.

То же самое.

А потом — хоба — а теперь Плутон это не планета, а транснептуновый объект. Так что опять парадигма, в общем, ходила-ходила, но поменялась.

Поменялась, да. Или вот другой пример — это как открывают частицы на Большом адронном коллайдере. Тот же бозон Хиггса. То есть там всё чисто статистического характера. То есть там же нельзя просто взять и наблюдать глазами, заглянуть в этот самый адронный коллайдер и посмотреть, не производится ли там бозон Хиггса. Для этого специальная аппаратура. Там записываются, по сути, следы распада этих самых частиц. По характеру того, как они там куда завиваются, как они разлетаются и как это всё фиксируется, можно делать какие-то выводы о том, какие там частицы, и не является ли одной из этих частиц, не появляется ли вот в этом процессе, в каскаде преобразования частиц, этот самый бозон Хиггса.

И вот как только накапливается огромный массив данных, мы начинаем в этом массиве данных, которые раньше были очень шумные, если данных очень мало, — то есть там непонятно, есть сигнал какой-то или нет, то есть бозон Хиггса есть он вообще или нет, — но чем больше их накапливается, тем больше видно, что вообще-то в этом диапазоне, там 120 гигаэлектронвольт или там 124, вообще-то что-то такое наблюдается, что очень сильно похоже на предсказанные значения для бозона Хиггса.

И как только данных накапливается достаточное количество для того, чтобы с определенной уверенностью сказать, что это вот оно, — там есть специальные правила в физике, правило 5 сигма, чтобы данных было очень-очень много, и вероятность случайного возникновения этого сигнала была ничтожно мала, то есть была за пределами этих самых пяти стандартных отклонений, — после этого мы можем говорить, что да, вот у нас есть такое открытие, и вот оно, соответственно, парадигму нам каким-то образом, возможно, может поменять.

Да. И, так сказать, в качестве завершения пару слов скажем из-за того, что у нас, особенно у нас, ну и в мире в целом, но у нас особенно, из 90-х годов и прочего, много было эпизодов, когда поросенок Петрик впаривает фильтр за 100 миллиардов. Так вот, из-за этой причины одни люди продолжают бубнить про то, что там какие-то их торсионные поля душит официальная наука, как Трофим Лысенко, а другие, наоборот, ударились в противоположную крайность и считают лженаукой чуть ли не всё, что хоть как-то выделяется.

То есть, например, прославились британские ученые, которые, как известно, изучают какую-то ерунду всё время. И их борзые перья иногда записывают в лжеученые. На самом деле такого, что наука и научное исследование должно давать какой-то полезный результат, — это ерунда. Очень многие вполне респектабельные сегодня исследования когда-то были чисто фундаментальными и теоретическими. То есть Эйнштейн говорил — вот это тот случай, когда Эйнштейн говорил, а не как обычно в интернетах: «Этим человеком был Альберт Эйнштейн», — что нет признаков того, что расщепление ядра атома то ли будет возможно, то ли будет иметь применение, я уж не помню. Что-то он там такое говорил, в общем, на тему чистой теоретичности.

То же самое примерно по смыслу говорил Резерфорд.

В начале 30-х.

То есть что практического применения этому не будет.

Нет, да. А потом, как известно, обитатели Хиросимы и Нагасаки его увидели воочию. А у нас завели первую в мире атомную электростанцию. Всем ребятам, добрым братам будет мощный мирный атом. А буквально там за 15 лет до этого говорили, что это какая-то чистая философия на доске мелком.

Потом, например, вот как сейчас применяется теория относительности? Теория относительности сейчас применяется для спутниковой связи.

Правильно. Для GPS-навигации.

Да. Потому что по общей теории у спутников должны убегать вперед часы. Потому что они болтаются рядом с планетой, то есть массивный объект, у них время замедляется. А с другой стороны, относительно приемника GPS, который считает, спутники летают быстро. Поэтому по специальной теории относительности у них, наоборот, должно время идти медленнее. Поэтому часы не должны совпадать. Сейчас, насколько я понимаю, считается, что там где-то плюс 45 микросекунд за счет гравитационного эффекта и минус 7 микросекунд за счет скорости. Просто потому, что они-то маленькие, а Земля-то большая, поэтому вот так. Так что вот так применяется. Пока спутников вот этих с часами и GPS не появилось, по-моему, не применялось вообще никак. Ничего, никто не охал, прекрасно жили.

Это не мешает, кстати, всяким сумасшедшим с ней сражаться, типа этого Чурляева-Дубинянского, который мыслит какими-то категориями времен этого Аристотеля, больной на голову человек.

На самом деле да, всё это, конечно, очень сильно ограничено нашей фантазией. Потому что, когда делается какое-то сугубо теоретическое открытие, очень трудно сказать, где его вообще можно потом применять, можно ли вообще применять. Но при всем при этом оно, скорее всего, рано или поздно где-то свое применение в обязательном порядке найдет. Во всяком случае, без фундаментальной науки прикладной не будет.

Да, это факт, это факт. А прикладная наука, она в том числе ставит задачи и для фундаментальной науки. То есть они всегда работают в такой вот сцепке.

Да, в синергии такой.

Или, например, если это эксперименты неэтичные. Мы, допустим, проводим опыты над людьми, которых мы не спросили, разумеется. Просто поймали их там где-то на улице, как отряд Сиро Исии в ходе Второй мировой, и потрошим их, знай себе, на науку.

Уиях, да, это преступно, это неэтично. Сиро Исии надо было повесить. Если бы он не откупился от американцев, если бы мы его поймать успели, мы бы так и сделали. Но нет, с точки зрения науки это научно. То есть мы благодаря Сиро Исии знаем, что, например, на определенной высоте при определенном давлении у человека вылезут кишки. И мы знаем, что человек состоит из жидкости на столько-то процентов с точностью до десятой доли процента в среднем. Потому что, опять же, Сиро Исии взял китайца, взвесил его, высушил его досуха и опять взвесил.

Причем, я думаю, что как настоящий ученый он взял более одного китайца и посчитал среднее значение.

Недостатка китайцев у него не было, я тебя уверяю. Так что да, такой ученый с точки зрения научного метода — ученый. Это, конечно, пример очень утрированный, но многие…

Но он был же, правильно? Я его не придумал.

Да, да, да. Нет, тут моя мысль заключается в том, что многие эксперименты, результаты которых мы знаем сейчас, всякие там, я не знаю, Стэнфордский тюремный эксперимент, эксперимент Милгрэма, — они в современных условиях вообще в принципе невозможны. Вот эти психологические в том числе эксперименты или какие-то эксперименты медицинские сейчас просто… да, если некоторые эксперименты, которые проводились там 50, я не знаю, 100 лет назад, сейчас их провести в принципе нельзя, потому что их не пропустит ни одна комиссия по этике. То есть этика и наука находятся именно в этой взаимосвязи парадигмальной. Что сейчас у нас есть парадигма, сегодняшняя, которая заключается в том, что наука не должна в процессе достижения знания, в процессе получения нового знания, приводить к страданиям.

Нарушать права всякие.

Да. Вот сейчас там зайцам нельзя глаза помадой мазать и всякое такое делать. Потому что это неэтично. А когда-то это было вполне себе даже норм. И, собственно, наука с этикой на самом деле практически никак не пересекается. То, что у нас какая-то есть этика научная, — это результат сугубо нашего сегодняшнего окружения, нашей сегодняшней реальности и действительности. Так что да.

Пастер был химик и не имел отношения к биологии, к микробиологии, к медицине, вообще ни к чему. Это ему никак не помешало создать вакцину от бешенства совершенно. А с другой стороны, был у нас Сергей Капица, который теоретически физмат у нас был доктор, но он в конце жизни занимался исследованиями по демографии. Потому что, как говорит Клим Саныч Жуков, если у человека есть профильное самообразование, почему нет, в конце концов.

И, наконец, если гипотеза не подтверждена экспериментом, то она гипотеза. Всё.

Ну да.

Это больше ни о чем не говорит. Потому что, я не знаю, если мы выдвигаем гипотезу, что там на Тау Кита живут инопланетяне, мы ее просто не можем сейчас экспериментально проверить. Не потому, что у нас нет совсем никаких способов, а потому, что денег никто не даст на то, чтобы запустить туда зонд какой-нибудь или что-то еще такое сделать. Чтобы экспериментально… То есть мы не можем туда прилететь и проверить.

Но при всем при этом я хочу обратить еще ваше внимание на то, что любая гипотеза должна хотя бы правдоподобной быть. То есть она должна быть на чем-то основана, а не просто высосана из пальца. Потому что она должна быть верифицируема добросовестно. То есть если мы говорим, что у нас нет денег, чтобы отправиться на Тау Кита, — это одно. Если я говорю, что ктулху в моем шкафу можно найти только с Большим адронным коллайдером, то это совершенно другое. Это слишком похоже на жульничество.

Кроме того, в примере с Тау Кита у нас должны быть какие-то вот такие догадки, да, обоснованные. Например, у Тау Кита обнаружена экзопланета с, в принципе, пригодными для какой-то жизни условиями.

Например, атмосферой.

Например, да. То есть сейчас у нас по транзиту вроде как, вот я тут недавно читал в интернетах, что по собственно наблюдениям транзитных этих самых планет можно, в принципе, примерно установить, какой там характер атмосферы. То есть если она находится в зоне Златовласки, если у нее подходящая там кислородная какая-нибудь атмосфера азотная, и, может быть, какие-то регулярно происходят, там, я не знаю, сигналы оттуда приходят или еще что-то такое происходит. То есть какая-то там планета, я не знаю, светится в каком-нибудь микроволновом диапазоне или еще что-то. Вот я сейчас просто выдумываю. То есть в этом случае мы можем какие-то гипотезы строить более или менее обоснованные. То есть они не просто высосаны из пальца, не просто потому, что нам с Домниным захотелось.

Пришла в башку, да.

Да, что-то такое. Инопланетяне сидят там. А почему мы не можем сказать, почему мы так считаем? Вот просто нам так захотелось думать. Нет, это так не работает. Гипотеза должна на чем-то хотя бы быть основана.

Да. Естественно, она должна, чтобы стать теорией, да, чтобы стать каким-то новым знанием, быть верифицируема, она должна быть фальсифицируема, то есть она должна всему этому научному аппарату удовлетворять, о котором мы сегодня говорили.

И вот на этой позитивистской ноте мы прощаемся.