В этом выпуске мы рассказываем о развитии русского языка - о полногласии и аористе, славянизмах и галлицизмах, фите и уке, распущенных подонках и проказливых озорниках.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 413-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, сегодня мы решили поговорить о животрепещущей теме, которая волнует сердца и умы многих русскоговорящих граждан, и не только. О чем мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим о русском языке. Так что убираем учебники, достаем лист… Извините, это меня флешбеки накрывают. Так вот, поговорим мы сегодня про наш родной русский язык. И поскольку мы оба не филологи, мы решили построить наш выпуск на научно-популярных основах. То есть мы постараемся рассказать о разных интересных особенностях, которые были в нашем языке на протяжении истории. Постепенно виды изменялись, одни уходили, другие приходили. И мы таким образом попробуем понять, как из древнерусского языка, при участии старославянского, а также церковнославянского, сложился к XIX веку русский литературный язык.

Заодно станет понятно, как мы дошли до жизни такой, что наши дорогие братья-славяне нас понимают более или менее неплохо, а мы их понимаем довольно скверно.

Да, вообще где-то тысячу лет назад наш с вами язык отделился от общеславянского древа, так, осязаемо. И практически сразу он подпал под множество влияний, как местного характера, так и родственного, и даже неродственного, связанного с принятием христианства и проникновением греческого влияния, а кроме того, достаточно значительного тюрко- и ираноязычного влияния, которое появилось чуть погодя.

К примеру, считается, что «Слово о полку Игореве» написано на таком довольно тяжелом русско-тюркском суржике, с постоянным использованием всяких словечек типа «да рыскаша», «да кур тьмутаракань». «Кур» — это какое-то половецкое заимствование, видимо, означающее стены или укрепления. К курам, в смысле птицам, никакого отношения не имеет, разумеется.

Поскольку живой язык всегда растет, видоизменяется, то, что было изначально, на наш современный язык похоже не слишком. Мы не знаем, была ли у славян какая-то докириллическая письменность. Есть разные предположения, но, поскольку ничего не найдено, официально считается, что никакой письменности не было, а все так словами изъяснялись.

Это не уникальный случай. Например, у монголов никакой письменности не было, пока они в ходе завоеваний Чингисхана, в их начале, не переняли уйгурскую письменность. Судя по всему, через уйгурских писцов, которые до Чингисхана уже служили у хана Найманского. И долгое время монголы пользовались этим письмом, пока, наконец, мы в XX веке не переучили их писать, как все нормальные люди, то есть кириллицей. И до сих пор монголы так пишут. Читать их тексты бывает для русского очень весело, потому что смысл непонятен, а слова иногда получаются странно звучащие. Мягко говоря.

Так вот, есть разные версии о том, что появилось раньше: кириллица или глаголица, кто чего изобретал, правда ли, что лично Кирилл и Мефодий эту кириллицу внедряли, или это уже были какие-то их ученики. Это все не так интересно.

Если мы с вами откроем тру-кириллицу в том виде, в каком она была, то мы обнаружим, что букв там несколько больше, чем мы с вами привыкли, но как будто некоторых знакомых нам не хватает. Если мы пойдем сначала, то там будет все вроде как надо: аз, буки, веди. Сейчас вот эти названия букв уже ушли. Вернее, они редуцировались. Большинство гласных букв мы читаем просто как звук, который к ним приписан. А согласные — либо бэ, вэ, гэ, дэ, либо ша, ща, ка.

Остались вот эти названия букв, например, во всяких семафорных отображениях. Например, моряки до сих пор используют всякие там «добро», например, которое таможне дается. «Дать добро» — это как раз морской термин, означает, что букву D показывают. Видимо, там что-то было типа «дозволяю» теоретически. Но поскольку буква — «добро», оно так до нее и сократилось.

Другой популярный пример — это буква, которую мы сейчас называем «х». Раньше она называлась, знаете как? Как? Хер. Теперь у нас будет значок 18+. А при чем тут 18+? Это вполне научный факт. Это пример так называемого конвейера эвфемизмов. Когда сперва эвфемизм к какому-то неприличному слову приделывается, известно к какому, несколько похожему. Но постепенно он из-за того, что становится общеупотребительным, сам становится неприличным. И придумывают разные другие. И так идет и идет.

То есть ты намекаешь, что хер до этого означало что-то другое, а не то, что оно сейчас означает?

Это просто было словцо, ничего не значащее, придуманное для того, чтобы букву произнести, и ее было бы слышно.

Ага.

Да. И из-за того, что семинаристы очень любили щеголять своими познаниями азбуки, они использовали его для замены другого слова. Кроме того, когда на чем-то ставят крест, косой, так и говорили: похерить или перехерить. Перечеркнуть, то есть поставить букву Х сверху. Что характерно, часто означает потерять.

Да, да.

Вот это означало скорее запретить или отменить. А вот после D, по идее, должно быть E. И оно как бы есть. Оно есть в смысле называется «есть». Интересно, что в некоторых более поздних вариантах его писали не, направо смотрящим, как изначально, а налево, как мы, как Э.

Да, а вот Э как бы и не было. В церковнославянском до сих пор она попадается в редких случаях, там какие-то очень специальные эти.

Это не так интересно, давай пойдем дальше. После Ж должно бы идти З, но внезапно в кириллице изначально там стоит S, как доллар, ненавистный всем, кто хоть что-то знает из английского. Когда вы начинаете диктовать что-то по телефону, начинается «эс как доллар».

Так вот, была действительно такая буква. Называлась «зело». И слово «зело» как бы через нее и писалось, как через латинскую S.

А в чем же разница с буквой З?

А потому что это был ДЗ.

Да.

Потом это отпало, и «зело» стало просто «зело», и буква эта сама потом в процессе потерялась.

А вот мне интересно: вот ДЗ, насколько я понимаю, в западнославянских разных, оно до сих пор, судя по всему, присутствует?

В западнорусском, потом белорусском действительно «дза» есть. Есть всякие поговорки, что литвина хоть повесь, а он все равно дзекнет. Не очень политкорректные у наших предков были какие-то поговорки.

Да, Лукашенко в шутку называют усатый дзедка.

Дзедка.

Да. Есть такая особенность.

Значит, потом по алфавиту идет наша нормальная З, «земля» по-тогдашнему, которая зачастую, особенно поначалу, писалась как латинский Z. Заимствование. Греки рисовали как нарисовали, так и получилось.

Дальше идет И. Наша современная И тогда называлась «иже», а за ней — И тогдашняя, которую мы сейчас называем И десятеричной, или «и с точкой», как это, опять же, по телефону диктуют. Была разница. То есть слово «мир», написанное через ижицу и через И десятеричную, означало разные миры. Один, я все время путаю, какой из них, — это который не война, а другой — в смысле мир как планета.

А И краткое где?

А нету. Вот так вот. Вместо этого писали просто, допустим, ИО, если надо ИО сказать. Буквы Ё тоже не ищи, ее ввели только уже в конце XVIII века трудами, по-моему, Карамзина. А до него слово «ёлка» писалось как «iолка», через И десятеричную. Вот так.

Потом все более-менее нормально идет вплоть до буквы Т, после которой теоретически должно быть У, а вместо этого мы видим какую-то странную хрень, похожую что ли на какую-то гамму греческую.

На гамму, да, похоже, но вообще это лигатура, то есть сочетание двух букв О и У. Так выглядит как бы У сверху. Это чтобы место экономить. Это так называемый «ук», который означал звуки у или оу. Такое вот краткое. Не оу, как у американцев, а такое у.

Что характерно, в разных европейских языках звуки, которые отвечают за о, оно же у в некоторых местах, вообще могут писаться одной и той же буквой. В частности, вот в шведском, если вы видите, что написана буква О, она может в половине случаев читаться как О, а в другой половине — как У. То есть эти звуки на самом деле, для нас это кажется диким, потому что мы привыкли, что у нас довольно однозначно они определяются. То есть либо О написано, либо У. А по факту они довольно близкие по своему произношению. Если вы будете гласные буквы говорить, открывать рот и постепенно его закрывать, вы почувствуете, что там целый диапазон. То есть если рот широко открыт, то вы говорите А, и если вы будете его сужать, вы получите в конечном итоге вот этот О, переходящий в У. И вот, судя по всему, здесь тоже, я подозреваю, имело место что-то подобное, потому что индоевропейские языки вообще-то все примерно одинаковые.

Например, арабы прекрасно живут без звука О вообще. По крайней мере, литературный арабский не подразумевает О, там везде У. То есть, например, заимствованное слово «метро» они пишут «метру».

Причем в шведском, раз уж я про него начал, то, какой звук именно будет произноситься, зависит от того, какие согласные следуют за этим звуком, если они вообще следуют. То есть оно определяется именно какими-то звуками, которые вокруг гласного находятся.

Значит, потом идут у нас после этого ука F и H, уже упомянутый, а следом за H почему-то омега. Причем натуральная омега из греческого языка.

И при этом не последняя.

Да, что забавно, в отличие от греческого. Использовалась она очень редко, в словах, которые заимствованы из греческого, которые пишут через омегу. Судя по всему, это как с буквой F. Потому что широко известно в узких кругах, что исконно русских слов с буквой Ф в принципе не существует. Это все заимствования. Более того, во многих региональных говорах даже считался этот звук непроизносимым и неестественным.

Примерно как, например, Бишкек. Он раньше при советской власти назывался Фрунзе. И вот это тот случай, когда лучше переименовать его в Бишкек действительно, потому что киргизам очень тяжело произнести, у них получалось «Прунзе».

Так вот, такая же фигня была во многих регионах из-за особенностей говора, когда они вместо «ф» произносили как-то типа «хв» или «п», или что угодно. Типичный пример, например, то, что у нас слово «профос», которое означает как бы палача армейского или корабельного, превратилось в «прохвост». И у нас до сих пор есть ругательное слово «прохвост». Видимо, из военных поселений понеслось, когда крестьяне этих прохвостов люто ненавидели. Это же не солдаты, которых можно приучить.

А, например, в книжке про «Вечера на хуторе» у Гоголя там упоминается девушка по имени Пидорка. Она очень странно звучит для современного русского, но она просто Феодора. На современной Украине есть фантаст по фамилии Пидоренко. Он изначально под каким-то псевдонимом печатался, потому что ему издатель просто запретил. Потом, когда более-менее пошли его книги, тогда ему разрешили нормальную фамилию. Потому что он Федоренко просто. А так могли вместо Федора говорить либо Хведор, либо даже просто Пидор. Без задней мысли.

Что характерно, звук F и P тоже достаточно близки друг к другу. Потому что, если мы посмотрим, например, на то, как у нас числительные выглядят в русском языке и в германских языках: вот пять, five, четыре, four и так далее. То есть они в определенный момент тоже морфировали друг из друга. Это очень близкие звуки. Хотя, казалось бы, что у них общего.

Потом все идет вроде опять нормально: ша и ща. Но вот ща писалась немного не так. У нее хвостик был не сбоку, а снизу. Сбоку это потом пририсовали, потому что так писать тупо удобнее, не надо отрывать руку. Во-вторых, она изначально читалась не как «щ», а как «шт». «Ште» даже, скорее. Например, не «щи», а «шти». И у болгар до сих пор, если мы идем на почту, то увидим, что у них написано «поща». Но болгары читают как «пошта».

Твердый знак именовался «ер», и он был гораздо более употребим, чем сейчас, потому что он ставился на концах слов, которые не имена и заканчиваются на согласную. То, что сейчас некоторые не особо грамотные граждане, например в той же самой почте, туда ставят после гласной, к именам собственным ставят. Не надо так делать, а то у вас получится ерня, как это называют многие филологи. Есть споры относительно того, кто придумал словцо. Одни говорят, что Мараховский, другие, что это и до него было.

Я когда был на «Умницах и умниках», там задавали такой вопрос: почему издание «Войны и мира» после революции было на заметное количество страниц короче, чем дореволюционное? Отвечающий ничего не придумал, кроме как сказать: может быть, цензурные всякие изъятия были. На что ведущий, видимо, хохмя, говорит: да, постельные сцены Наташи Ростовой с поручиком Ржевским все вымарали, видимо.

Вот, кстати, почему нет поручика Ржевского? Я его всю книгу ждал, а он так и не появился.

Вот-вот.

Буква Ы писалась как твердый знак с палочкой и читалась как «еры». Потому что вообще человеку действительно вот этот вот «ы» произносить тяжело просто так, без всяких слов. И я западных часто пугаю, когда мне начинают говорить: как у вас сложный алфавит. Я говорю: это, так сказать, подержите мое пиво. И такой им: «ы».

И что?

Обычно никто не умудряется даже близко произнести. Такие же проблемы, кстати, у людей с буквой Ю.

Да. Значит, но с Ю все тоже непросто. До Ю у нас еще есть Ь, который тоже любят безграмотные любители писать. И то его заменяют на твердый знак, то им заменяют твердый знак, этот самый Ь в конце. Он изначально, судя по всему, означал такое открытое Е. И букву Е он, собственно, и заменял. Постепенно вот это Е открытое как-то у нас вышло из употребления, смягчившись, укоротившись. И он стал, значит, просто такое Э коротенькое. А с годами, к XVIII–XIX веку, он уже ничего не значил. То есть он просто тупо занимал место и писался во всяких словах типа «хлеб». И нужно было это все зазубривать, сочинять всякие мнемонические стишки типа «белый бедный бес убежал, бедняга, в лес». Вот где они все более-менее перебирались.

Если вы посмотрите на, например, современный украинский, то увидите, что вот там, где слова, которые писали через И десятеричную, — хліб, по-моему, — это как раз почти всегда соответствует ятю. Я могу ошибаться, но факт в том, что оно раньше было такое.

Потом, значит, Ю. А за ней идут два каких-то странных символа, похожих на непонятно что. Одно похоже на какое-то ИА, а другое на…

ИА.

Да, ИА или обкусанную Ю, не поймешь. Это так называемые йотированные буквы А и Е. Вот как раз такой прообраз И краткой. Они отвечали за Я и Е. Где они употреблялись, я, честно говоря, не нашел, потому что меня гораздо больше заинтересовали еще более зубодробительные буквицы: юс малый, юс большой. Выглядят они как какая-то странная трехногая А и как марсианский боевой треножник какой-то.

Буквы эти достаточно быстро отправились к чертовой матери. По-моему, уже в XII веке их начали убирать из светских текстов, когда кто-то что-то друг другу писал. И они остались только в церковнославянском. Изначально юс малый означал такой звук «ен». Причем, наверное, обязательно гнусавый: ен.

Ен, да.

А юс большой, значит, он гнусавый тоже.

Да.

И, например, вместо юса малого мы стали использовать просто звук Е. Например, «пять» изначально писалось через этот самый юс малый, и поэтому читалось оно внезапно как «пент». Совпадение? Не думаю.

Причем, что характерно, если ты на секунду сейчас вернешься туда, где у тебя было…

Нет, с поросенком.

А, с поросенком. Да, что характерно, если знать вот эту особенность, какая там буква была, становится понятно, почему в некоторых случаях у нас меняются буквы при склонении или спряжении слова. Например, время или времени. Не времяни, а времени. Просто потому, что там такая хитрая была буква.

Да, пламя, но пламенный, хотя по идее должно быть пламянный.

Да, вот из-за этого дети до сих пор путаются, они пытаются писать логично. Дети часто совершают такую ошибку: они пишут неправильно или говорят, но логично. То есть говорят не продавец — продавщица, а либо продавец — продавица, либо продавщик — продавщица. Потому что там как-то странно действительно выходит, а они пытаются говорить логично. То есть, по сути, вот эта форма написания к нам идет из вот этих дремучих времен, где были юс малый и юс большой.

Да.

Ну и, наконец, еще четыре буквы, которые вообще сейчас кажутся совершенно пустым балластом. Это кси, которая выглядит как какая-то хвостатая З в короне. Она употреблялась там, где в греческом кси, — вот там и наша. Потому что для русского языка КС вообще нехарактерна. Пси, которая выглядит как цветочек какой-то. Опять же, то же самое, там, где пси греческое, в ПС. Но у нас ПС — это в словах типа «псарня», а там были всякие, не знаю, псилоцибиновые грибы или что-то.

Терпсихора.

Да-да-да, вот такие вот словеса все. Перечеркнутая, как перечеркнутый нолик, фита — это вообще предполагалось, что звук Т, глухой, межзубный. Если мы посмотрим на слова, в которых она присутствовала, то увидим, что, например, имя Фома. Потому что Фома — это кто? Это Томас.

Томас.

Да. Он как бы именно Фомас. Поэтому томизм — это изучение наследия Фомы Аквинского, например. И поэтому во всяких словах типа, например, библиотека, если я не путаю… С ней, кстати, вообще там была проблема. Изначально мы по-новогречески должны были читать как «вивлиофика», но что-то ко временам, по-моему, Алексея Михайловича…

Дурацкое словцо выходит.

Да. Эти межзубные звуки, которые «з» и «с», в данном случае, понятно, глухой имеется в виду «с», который «фита», на самом деле не так уж и редки, как принято считать. Люди обычно с ними сталкиваются, когда начинают изучать в школе английский, но они присутствуют и в других языках тоже. Например, в исландском широчайшим образом представлены. Но нетрудно видеть, что это достаточно архаичный звук. То есть он сохраняется исключительно в тех местах, где какие-то слова прям суперстарые. То есть исландский язык, он прям очень-очень-очень старый, и он очень-очень сильно похож на вообще древний скандинавский язык в целом. Ни в одном современном скандинавском языке, кроме исландского, этот звук не сохранился, равно как и этот.

Да. В общем, часть из этих букв не дожила до XVIII века толком. Петр I много из всех этих пси-кси повыкидывал как ненужное. Ять оставался с ерами и И десятеричной вплоть до революции и послереволюционных дел. Вот такой непростой путь наш алфавит прошел.

От этого сейчас остались всякие рудименты, например слово «азбука». Потому что это просто АБ: аз, буки. Например, в славянских странах западных и южных для азбуки есть всякие слова типа абвг или абц. Абэцэ — это типа букварь по-белорусски, по-моему. Так что многие остались таким вот рудиментом.

Кроме того, практически сразу древнерусский начал развивать полногласие. По разным причинам, они довольно скучные, мы их сейчас трогать не будем. Вместо этого скажем вот что. Полногласие — это отличительная особенность восточнославянских языков, особенно русского. В языках, допустим, всяких чехов и поляков с хорватами бывает такое ощущение, что там гласные буквы выдают по карточкам.

По большим праздникам.

Да, по большим праздникам. То есть у них есть слова, у чехов, например, вообще из согласных состоящие. Вот, например, допустим, слово «Болгария» даже. Оно пишется через твердый знак: «Блгария».

Да, как-то так получается. У нас, наоборот, все полногласно. Значит, у нас все осложняется чем? Тем, что у нас язык начал существовать в двух ипостасях. Это нормально вообще для языков, когда они отличаются у публики образованной, богатой и у публики малообразованной, простонародной. Простонародная еще и начинает на всякие диалекты разлезаться со всякими особенностями произношения. Мы пару помянем сегодня тоже.

Почему мы говорим князь, а не княг, как теоретически было бы логично? У нас же княгиня, а не князиня. Княжение, княжество. Например, ножной. Нога — ножной. И по идее это должно быть княг. Но из-за того, что князья, то есть конунги, если говорить неполногласно, с Новгорода полезли, то характерное новгородское цоканье превратило его в конунза, кнунза, князя. Там такие были особенности.

А простые люди говорили полногласно, потому что у нас вот оно развелось. Из-за чего? Давай это поясним вообще, пару какую-нибудь дадим, чтобы понятно было. Может, не все понимают, что такое полногласие и неполногласие.

Хорошо. Вот, например, бывают храмы, где богов почитают, а бывают хоромы, где сидят и чай пьют. То есть храм — неполногласный, хоромы — полногласный. То есть добавляется какая-то гласная туда, которая все это дело для нас делает более удобно произносимым.

Да, просто нам это естественнее было. В основном у нас как раз полногласие, хотя не обошлось и без всяких проблем. Некоторые слова у нас как-то прижились в неполногласной форме. Мы говорим враг, но не ворог. Украинцы говорят ворог, а мы говорим враг. Мы, если будем говорить «шолом», то будем звучать как-то молодцевато и холодцевато, красно и красно. Все нормально видят, что это говорит «шлем». Хотя шлем — это как раз славянизм, а нормально было бы говорить шолом. Мы говорим не «брат ты мне», а «бород». Изначально было как раз бород, почему-то брат — славянизм. Когда мы проезжаем из Ленинграда в Москву, мы говорим: это что за остановка, Бологое или Поповка? Бологое сейчас ассоциируется с какими-то болотами. Я там не бывал, не знаю, может, там действительно болото, но то, что слово «болого» — это просто «благо», как надо было говорить.

Обратите, кстати, внимание, что все это слова какие-то такие, знаете: благо тебе, чадо. То есть все такие слова возвышенные, характерные для всяких священных книг. Всякие братья, благо. Видимо, именно из-за этого, ну и шлем, да, про шлемы в основном писала не крестьянская публика, а всякие князья, которые пытались выражаться по-умному, по-славянски. Поэтому у них и получился шлем из шолома.

Мы говорим злак, хотя он вроде как золок должен быть. Я не помню, имеет ли это отношение к золе. Очень может быть, что через подсечно-огневое земледелие какое-нибудь и имеет. Но я не специалист, это я так, чисто пальцем в небо тыкаю. Торг. Он, кстати, вообще в славянском языке был «тръг». У нас его из-за того, что нам тяжело это произносить, превратили в торг, вообще-то в торог. Одно из немногих славянских слов, пролезшее в скандинавские языки, означает на шведском, например, площадь. Потому что это и была площадь. Только потом.

Мы сегодня еще другие примеры приведем, когда слово совершенно меняло значение. Если изначально это было какое-то место, где что-то делается, а потом это уже, собственно, это самое делание. Более абстрактное значение приобретало.

Например, село. Село — это там, где сеют, это поле засеянное. И только потом, поскольку, чтобы что-то сеять, там надо жить рядом, оно как-то вот так превратилось в то, что селиться — это не значит заводить хозяйство и сеяться, а просто жить.

Да. С другой стороны, многие славянизмы просто приобрели другое значение. Я вот сказал, что храмы и хоромы — это совершенно разные вещи для нас, хотя изначально было одно и то же. Вот у нас есть птица ворон и птица ворона. Они родственники, потому что входят во врановые, так же как галки всякие, сороки, грачи, еще там кто-то. Мы говорим мрак, когда темно или когда нам что-то не нравится, но мы говорим морок над Инсмутом, то есть некое наваждение темное. Мы погребаем прах, но мы заряжаем в ружье порох. Хотя порох, как бы порошок, — это просто порошок и есть. То же самое, что и прах.

Мы зажимаем нос, если чувствуем смрад. Вот сейчас у многих отключили воду, включая меня, поэтому некоторые люди ходят смрадные. Но мы очень любим есть смородину. Смородина — благодаря тому, что она пахучая. А действительно пахучая, мы ее же кладем.

Да, листья кладем во всякие банки с огурцами. Помнишь реку Смородину, через которую надо переходить в тридевятое царство из сказок? Это не значит, что там кусты со смородиной растут.

Я думал в детстве: какая хорошая река.

Она воняет просто. Она не просто воняет, она огненная река. Она кипит, чадит. Через нее железный мост. Почему? Потому что деревянный бы сгорел.

Да.

Ну и наконец, когда мы кого-то обзываем мразью или мерзавцем, мы в принципе имеем в виду примерно одно и то же. Но вот мразь — это ругательство славянское, мерзавец — это более полногласное, оно исконно русское. Обратите внимание на то, что мороз людей, которые живут на севере, как-то не вдохновляет на положительные коннотации. И поэтому получилось, что у нас это нечто плохое.

Потом некоторые славянизмы — не слова как бы, корень и написание, а просто отдельные формы, производные от них, — они тоже приобрели отдельное значение. Мы говорим, что горячий чай, но горящий пожар какой-нибудь, горящий факел, горящие фары. И вообще горячий и горящий — это одно и то же. Горящий — это как бы церковнославянское, а горячий — просто по-русски. Для церковнославянского вообще очень распространены Щ. И мы поэтому приспособили слова так, чтобы они имели разные значения.

Мы говорим «гремучий какой-нибудь ручей», но «гремящий лист железа». Мы говорим «кипучий дурак какой-нибудь буйный», но «кипящий чайник». Мы говорим «заорать во всю мочь», но «обрушить на врагов свою мощь». Кстати, обратите внимание, что «мочь» почти вытеснена из языка, кроме как в идиомах она не используется.

Да, это один из случаев, когда церковнославянизм вытесняет изначальное русское слово. Мы когда-то говорили «мощный», а теперь все говорим «мощный». Церковнославянское — одежды, опять же для церковнославянского характерно вот ЖД, а русское — одежа. Одежа звучит тоже как-то молодцевато и холодцевато, тоже почти вытеснено.

Невежда и невежа — это разные слова. Несмотря на то, что они вообще одно и то же, как бы, и от одного корня. Но в современном русском невежда — это тот, кто не ведает, то есть необразованный. А невежа — это тот, кто невежлив. Но при этом почему-то, когда мы говорим, что кто-то невежественен, то он не невежа, а невежда. Это вот как раз от того, что это когда-то было одно и то же слово.

Церковнославянское — равные права, но русское — ровные, когда мы газон ровно подстригаем. Церковнославянское «разврат» означает всякие нехорошие сладострастные дела. А простое русское — разворот, ну, разворот на месте, на машине.

Была такая поговорка, она и сейчас мне пару раз попадалась: «Без хлеба не сытно, без соли не сладко». Для современного русского звучит по-идиотски, потому что все мы знаем, что соль соленая, а не сладкая, сладкий сахар. Но тогда никакого сахара не было, разумеется. И звучала она как «без хлеба не сытно, а без соли не солодко». Потому что «солодкий», как и «сладкий», и его церковнославянский собрат — это просто означает имеющий выраженный какой-то резкий вкус. То есть в противоположность пресному.

Да. То есть без соли пресно жрать наш хлеб, который у нас был пресноват.

Надежда, которую мы питаем, и надежа — это что-то такое. Надежа-государь какой-то, тоже вытесненный из современного языка. Мы говорим, что Киево-Печерская лавра, хотя она стоит, разумеется, не на реке Печоре и никакого отношения не имеет. Потому что пещера, церковнославянизм, вытеснила печеру.

И да, мы так и говорим. Например, печь осталась печью. И только если мы откроем какой-нибудь синодальный перевод, то там будет про трех отроков иудейских в пещи огненной. И, например, мы говорим «владеть» чем-то, а «володеть» как-то ушло. Это тоже что-то такое молодцеватое, холодцеватое на слух.

Да, то есть вывод какой? Некоторые церковнославянские слова прочно вытеснили именно русские слова, которые как бы по логике вещей должны были быть правильно полногласные и всякое такое.

Кроме того, определенные изменения постигли грамматику. Мы вот когда садимся в школе изучать английский язык, охреневаем: зачем они столько времен понапридумывали? У нас, как у всех нормальных людей, три времени, и все. А у них двенадцать. Насочиняли чего-то. И у французов насочиняли, и у немцев.

У французов еще, по-моему, больше.

Да. Какие-то дикие количества. Хорошо вон арабам: у них только настоящее и прошедшее, больше ничего.

У них настоящее-будущее. Можно даже не употреблять словцо, которое означает будущее, а просто грамматически ничем не отличается. И ничего, хорошо живут, прекрасно себя чувствуют.

Так вот, у нас на самом деле тоже раньше были сложные времена. В общем, такие же, как у других индоевропейских языков. То есть у нас, например, был так называемый аорист. Аорист — это довольно сложно определимая форма глагола. Одни говорят, что аорист — это время, как бы такое типа Present Perfect в английском, а другие говорят: нет, это не время, это вид, потому что у него есть определенные черты вида, например, совершенного. Мы сейчас не будем в этом разбираться, мы просто объясним, как оно употреблялось.

Употреблялось оно в основном в каких-то рассказах. То есть какая-то вот сказка: Иван-царевич пошел, что-то сделал. Вот это был бы аорист. Когда у вас есть история, которая завершилась в прошлом, и результаты ее можно рассказать, — вот это выражалось именно аористом.

То есть, например, когда писали про Ивана Калиту, московского князя, что его «нарицаху Калитой» — к кошелькам-то, — из-за того, что он любил подавать милостыню… У меня есть такое мнение, что потому что он на себя ордынскую дань замкнул, и кошелек его изрядно потолстел.

Да, это придумали, видимо, чтобы как-то это прозвище облагородить. Вот почему «нарицаху»? Потому что он прозван был, как бы наречен.

Да. Или, например, цитата из какой-то новгородской берестяной грамоты. Там мужик пишет, что с ним за день происходит, и в том числе упоминает: «Радиша свинья порошата». Сразу говорю: «порошата» — это такой новгородизм, поросята, разумеется. «Радиша свинья». Свинья, опять же, так изначально полногласно должно было называться животное, «свинья», ее мы подсократили на неполногласный манер.

Ну как день рождения — день рожденья.

Да. А почему вот она «радиша порошата»? Нельзя было сказать «родила свинья поросят»? Можно, но это просто означало бы past simple, простое прошедшее. А он хотел именно написать, что вот они сейчас родились, я сейчас занимаюсь ими. Поэтому «родиша».

А почему «порошата», а не «порошат»?

Дело в том, что использовать винительный падеж тогда было не то чтобы совсем не принято, но это была редкость. А именительный — только для людей. Поэтому не «порошат» кого-что, а «порошата» в именительном. Вижу что? Порошата.

Да, вот они, пожалуйста.

Да-да-да. Вот как раз поэтому. Из-за сложности с английским иногда бывает слово never в его значении, и русские постоянно начинают говорить «никогда». Не надо так делать, это означает просто такое усиление скорее. Можно, в принципе, сказать «ни разу не», но часто это просто означает «вообще не». А если хочется прям совсем чтобы вообще не — never ever, никогда-никогда.

А как раз аорист позволял такое благодаря своему совершенному такому смыслу сказать и по-русски. Вот первый псалом говорит, что блажен муж, иже не иде на совет нечестивых. Дело не в том, что он не идет на совет нечестивых, видимо, все-таки это сборище нечестивых, а то, что он как бы вообще не ходит, никогда не ходит, ни разу не был, не имеет никакого касательства. Вот потому вот это «иде» — это аорист как раз.

Был у нас и наоборот имперфект. Когда мы читаем «откуда земля русская пошла есть», у нас сразу в голове земля встала и пошла обедать. А вот это вот «есть» или если было что-то делать — это имперфект. Если там «пошел», это означало, что шел, не дошел, видимо.

Любопытно, что в этом вопросе «откуда она пошла есть» это вспомогательное «есть» оказывается на последнем месте.

Да, хороший вопрос. Я не знаю почему. И есть от этого рудимент. Когда вот это «есть» стали спрягать по более современному порядку, употребляли словом «было». Тот же самый глагол «быть», по сути. Мы, честно говоря, говорим «хотел было я, но вот там», или «я было ушел, но вспомнил, что забыл зонт». Вот это вот как раз такой куцый огрызок от тогдашнего имперфекта. Что-то вот начал, но не закончил. Вот это рудимент тогдашней нашей грамматики был.

Еще один интересный момент, на котором тоже сыплются все время всякие молодые талантливые авторы: они ужасно используют звательный падеж не по делу. Абсолютно. Когда…

Гноме.

Да, гноме. У нас тут один такой есть, уже не молодой, но очень талантливый писатель, у которого все так и подмывает писать все молодцевато и холодцевато. Когда Пушкин писал: «Чего тебе надобно, старче?» — там у него были свои причины. У Пушкина, потому что Пушкин как раз стремился реконструировать такой вот старый язык. Из-за того, что среди знати тогда многие говорили по-русски плохо, книжных русских старинных слов не знали.

И, например, показательно, что сам Пушкин по-русски в детстве говорил с двумя людьми: со своей нянькой Ариной Родионовной и со своей бабкой-мулаткой, Марией Ганнибал, по-моему.

Так есть же вроде какая-то байка, что он до семи лет вообще по-русски ни с кем не говорил.

Не знаю, может быть, няньку ему просто начали к семи годам, или бабка вот только до него добралась к семи годам. Обратите внимание, да, что мулатка как раз говорила с ним по-русски. У меня что-то в голове, знаете, такое: бабка ему говорит: «Эй, маленький черномазый ублюдок, ты не поверишь тому дерьму, которое я тебе расскажу».

Нет, она, разумеется, была совсем не такая. Она как раз очень хорошо говорила по-русски и без всякой ерунды.

Так вот, звательный падеж — это обращение. Например, когда в молитве говорят или просто в сильных чувствах говорят: «О боже!» — это означает, как бы, к Богу обращаются, зовут его. Поэтому мы можем сказать условно: «Человече, чего тебе надо?» — потому что мы к нему обращаемся. Сказать «тут пришел один человече» — это грубая ошибка, выдающая молодого талантливого автора.

Интересно также, что для обращений в старые времена, можно в «Князе Серебряном» увидеть неплохую отсылку, использовались такие почетные суффиксы на манер, как у японцев. У тех говорят там сан, или сама, или кун, тян, вот это все. А у нас есть тоже остаток в современном русском языке от этих почетных обращений. Мы говорим «пожалуйста». Это съежившееся воедино «пожалуй ста». «Ста» — это как раз почетный суффикс. То есть, когда какому-нибудь князю Серебряному посылают чашу в книжке, стольник говорит: «Никита-ста, царь жалует тебе». А потом какому-то Василию, который не такой крутой, как этот Серебряный, не князь, менее родовитый, он говорит: «Василий-су». «Су» — это вот такое чуть-чуть менее. Типа «ста» — это как сама, а «су» — как сан, наверное. Поэтому вот это «пожалуй ста» означает как бы: пожалуй меня, уважаемый человек.

А со словом «спасибо» немножко не так. Это «спаси Бог». Почему, например, современные старообрядцы никогда так не говорят.

А что они говорят?

«Спаси Христос». Они почему-то вбили себе в голову, что Бог — это какой-то языческий черт, и говорят: пусть бох твой тебя и спасает. Отучить их от этого, говорят, невозможно, проще плюнуть и говорить как они, если они чем-то нужны.

И еще один интересный рудимент, который, правда, в русском не остался, остался в русинском, но в старые времена использовался. Это возвратная частица «ся», которая у нас сейчас не частица, а неотъемлемая часть слова. Когда мы говорим, допустим, «наелся», имеем в виду, что наел себя. Вот эти вот «ся», «мя» — это как раз «себя», «меня». «Спаси мя» — это как раз «спаси меня». И сейчас в русском языке у нас оно в таком куцом виде осталось. А вот у русинов, которые в Закарпатье живут, они до сих пор могут сказать: «Я так ся напив». Не «напився», а именно «ся напив». Раздельно пишут, через пробел.

Многие слова, которые были с нами тогда, поменяли свой смысл. Иногда радикально. Я говорил про село, про смрад. Раз уж мы смрад вспомнили, давайте еще скажем про слово «вонь», которое сейчас означает дурной запах какой-то. Поэтому с точки зрения современного русского слово «зловоние» является как бы плеоназмом, что ли.

Тавтологией.

Тавтологией, да. Я все время путаю разницу между плеоназмом и тавтологией. Короче, масло масляное я имел в виду.

Да-да-да, это оно.

Потому что если вонь, то, наверное, зло. А с другой стороны, слово «благовоние», которое как раз означает некую вонь благую. Дело в том, что изначально слово «вонь», например, в польском современном до сих пор означает просто запах какой-то. Соответственно, зловонный — плохо пахнущий, благовонный — хорошо пахнущий. А вонять, соответственно, — пахнуть.

Да, вот в поэме Мицкевича про этого самого пана Тадеуша, где про бигос хвалебная ода, там как раз про вонь, то есть хороший запах этого вкусного бигоса.

Когда мы сейчас детей называем озорниками и проказниками, мы имеем в виду, что они шалят и балуются. Слово «шалят» вообще означало раньше, что режут и бьют по голове молотками и топорами. Бандиты.

Да, бандиты всякие на дорогах шалят. Не значит, что дети в мячик играют на дорогах, и машина их может задавить, и надо трогать. Значит, что там какие-то бандиты завелись. Так вот, так же и слово «озорник» — оно от того же корня, что и «разорять». То есть какой-нибудь наш предок из XVII века, услышав, что мы так детей называем, сказал бы: чего вы, собственно, допустили-то, что у вас дети убийцы-отморозки, да еще и прокаженные? Потому что проказник — это как проказа, собственно болезнь лепра, очень неприятная.

Ведьмак Геральт говорит постоянно «зараза» в этой самой… Я не знаю, что там было в польском оригинале, потому что поляки до сих пор говорят «холера» в таком случае. Может, там как раз холера и есть, я не проверял. Вот это довольно типичное ругательство вообще для многих славянских языков, в том числе проказа. Это означало, что какие-то очень плохие шалости и прочее.

Безобразие какое-то.

Безобразие, опять же, да. Есть версия, что это от слова «образ», то есть икона, что безобразие — это безбожие как бы. А может, просто от потери типа образа Божьего, который в человеке есть. Трудно сказать.

Мы вот иногда говорим «погода» или «непогода». Звучит это немного странно, потому что погода, если ее нет, то вы где-то на Марсе находитесь или на Луне, где нет атмосферы и, соответственно, погоды тоже. Но дело в том, что изначально слово «погода», в сравнении со словом «погожий день», которое мы до сих пор говорим, — это от того же корня «год», что и годный, годнота. Это значит, что погода — хорошая. Хороший сегодня день, вёдро, то есть есть такое словцо до сих пор. А, соответственно, непогода — это когда негодный у нас климат сегодня.

Иногда в старых текстах можно обнаружить фразы типа «погнали десять супруг». Это не значит, что десять мужиков, напившись пьяными, погнали своих супруг со двора. Это означает десять упряжек быков каких-нибудь, коней, волов, кого там запрягают. Супруга — это упряжка.

Да, супруга — это упряжка и есть буквально. То есть супружество — это значит, что вас как бы сопрягли, и вы вдвоем будете теперь пахать в этой жизни. Поэтому вот такое слово до сих пор осталось. Всякие подпруги, упругие — это означает, что веревка упругая, она не поддается. Это все от того же корня.

Если кому-то дали в рыло, то, значит, возможно, причинили ему телесные повреждения. Но наш предок как раз рылом мог кому-то вломить хорошенько. Потому что оно от корня «рыть». И можно, опять же, найти тексты типа «приказали мниху», монаху, вот этот неполногласный «мних» — это монах по-нашему, «рылом копать». И не в смысле, что мордой в землю тыкать стали.

Вот как, не знаю, может, он лопату сломал.

Ему, скорее, и теперь рылом копай.

Нет. Рыло — это то, чем роют, в широком смысле. Это может быть лопата, кирка, заступ, мотыга, что угодно.

Палка-копалка.

Да, палка-копалка. Кстати, про палку мы тоже сейчас поговорим. И почему же оно теперь в смысле лица невежливо употребляется? Потому что свинья роет мордой. И вот поэтому ее морда — это ее рыло. И поэтому оно как бы и перекочевало.

То есть это рыло обычно и употребляется, собственно, со свиньей.

Да.

Когда славянофилы в XIX веке зажигали, вели всякие дискуссии: «На краю разверстой могилы имеют спорить нигилисты и славянофилы. Первые утверждают, что кто умрет, тот весь обращается в кислород…» Так вот, славянофилы предлагали выкинуть всякие заимствования, которых набралось действительно за XVIII и до этого века порядочно. И заменить, например, вместо «спектакль» говорить «позорище». Не в смысле что плохой очень спектакль, гнать на таких актеров, потому что слово «позор» или «позорище» обозначало именно то, что открыто взору, зримое нечто. Это корень «взор», который именно «зреть глазами», не «взор», который разорять, это другое.

Кстати, те, кто ездят в Чехию, они, может быть, даже и в курсе, что там такое значение. Потому что «позор», по-моему, — внимание.

Да, «позор, полиция воруе» там иногда можно видеть надпись, но это не возмущение коррумпированностью местных правоохранителей. Значит: внимание, полиция наблюдает.

Кстати, обратите внимание, что вот этот корень «зор», узорить, например, презрительно, или презреть — в смысле «при», а не «пре», — но вот который «зор» с разорением, он так не съеживается до «зор». Потому что это разные корни.

То есть почему так получилось, что современное значение позора — это нечто постыдное? Потому что если кого казнили смертью позорною, это не значит постыдною. Это означает, что на обозрении, то есть публично его казнили. Поскольку людям обычно не нравится, когда на них все смотрят, а им голову отрубают, поэтому слово «позорный» приобрело вот это значение.

Опять же, выставить на позор — это значит выставить на обозрение. Например, если кто-то украл, то его полагалось на цепь посадить на улице, и все бы видели, что он вор. И в некоторых случаях еще рядом клали дубину, чтобы его можно было побить. То есть это был такой механизм социального регулирования. Если человек, в принципе, неплохой, а просто по пьяни его там что-то понесло, то его, может, там кто-то незнакомый врежет по злобе, а соседи бить не будут. Если же он всех уже достал, то, пользуясь случаем, все выстроятся в очередь, его просто в мясо забьют, и все. И конец ему на этом. Так что теперь вместо публичности получилась постыдность.

Хотя еще в XVIII веке я читал какие-то там наставления для юношей XVIII века. Какой-то письмовник он назывался, еще какая-то хрень такая. И там некий вельможа увидел некое приятное ему позорище. Не в смысле что враги там опозорились напрочь, а потому что зрелище приятное, оно ему чем-то понравилось.

Контент завтра, Домнин, в интернете: Домнин пользуется наставлениями XVIII века.

Хорошо, что не домостроем: «хлестай сына в юности — покоит он тебя в старости».

Так вот, в некотором смысле поменялись слова не совсем, а вот потеряв некоторые свои формы. То есть все мы знаем, что бывает форма полная, бывает форма краткая, бывает форма уменьшительно-ласкательная, бывает, наоборот, форма какая-то… Я забыл, как называется. Короче, большой. То есть мы, допустим, можем сказать, скажем, мужик, мужичок, мужичище.

Мужичище, да. Или мужичина.

Хорошо, что мужика вспомнил. Очень хороший пример. Но вот к некоторым словам получилось так, что некоторые формы как-то и отмерли. То есть мы, например, можем опираться на палку, если нам тяжело идти. Мы можем вооружить своего персонажа в фэнтезийной ролевке палицей. А вот палой мы ничего не можем сделать.

Шпалой.

Но, по-моему, это германизм. А «пала» вся ушла, потому что не нужна. Как-то так получилось, что для среднего размера у нас не нашлось никакого применения. Мы его выкинули из языка.

Когда мы надеваем на палец кольцо или, допустим, поворачиваем рулевое колесо, мы используем уменьшительные формы. Если есть кольцо или колесо, это, в принципе, то же самое, то должно быть и какое-то коло. Например, если есть озерцо, то должно быть и озеро. Если есть кинцо какое-нибудь паршивенькое, то есть и кино хорошее. А вот коло — оно как-то вот… В польском, по-моему, есть. У них даже был какой-то такой шибболет: надо было сказать чечевица, колесо, мельница. И немец не мог произнести это правильно. Вот там как раз было какое-то коло.

Что характерно, кольцо после того, как зажило своей жизнью, приобрело свой собственный уменьшительно-ласкательный суффикс: колечко.

Да. «Колечко, колечко, выйди на крылечко».

Некоторые слова, имеющие явно один корень, не как позор и разор, тем не менее сильно разошлись в значениях производных слов. Мы можем кому-то что-то показать, мы можем кому-то что-то приказáть, мы можем кому-то что-то рассказать или можем кого-то наказать. Я так понял, что это один и тот же корень — каз. Могу, конечно, ошибаться, но мне так кажется, что он означал как бы что-то, какую-то, что ли, власть применять, видимо. Какое-то повеление давать. То есть если мы кого-то указываем, то он пойдет. Если мы приказываем, он будет исполнять. Если мы наказываем, то мы, значит, свою власть употребляем карательно. Совсем разные слова по значению, а происхождение, по-моему, одно.

Совершенно точно одного происхождения слова «хлопать», «хлопотать» и «клепать».

Клепать?

Да, даже. Потому что они все… Например, «хлопотать» вплоть до, по-моему, XIX века часто писали как «хлопотать».

Да. Почему так? Потому что, видимо, вот это вот «хлоп-хлоп» — это просто звукоподражание. И если хлопать — это производить хлопки, то хлопотать означало как бы шуметь, гомонить, какие-то вести разбирательства. И изначально хлопотать имело смысл ходить с кем-то ругаться, от кого-то добиваться. Сейчас хлопотать означает как бы стремиться к чему-то, стараться. Но раньше это было именно куда-то бегать и кому-то что-то втолковывать и требовать.

Я только что с удивлением для себя понял, что английское слово clap очень сильно похоже на русское слово «хлоп». Это может быть какой-то корень.

Скорее всего, нет, это, скорее всего, звукоподражание.

Просто звукоподражание.

Да. То есть оно, скорее всего, такое вот имеет место быть. Звукоподражание почти везде есть, кроме каких-нибудь примитивных языков. Например, в арабском есть слово, глагол «каркара». Оно не имеет никакого смысла как корень, это просто звукоподражание, означающее скрипеть.

Кровать, допустим.

Да, так что такое есть.

Потом у нас есть некоторые странности со днями недели. Вот, например, слово «неделя». Корень «дел». А потому что означает выходной день, когда ничего не делают. Неделя изначально именовалась аналогом воскресенья. Это потом, когда пришло христианство, приделали воскресенье в христианско-религиозном смысле. И поэтому получилось вот так вот. Судя по всему, изначально неделя у нас была шестидневной. На это указывает что? То, что среда — это третий день, а не четвертый. Потому что из семи дней как раз логично четвертый день называть средним, потому что перед ним три и после него три. А у нас, из-за того что шестидневка, видимо, была, получался неделя, вот этот выходной, потом понедельник — после недели, потом второк, вторник, который теперь среда, которая теперь среда, кстати, тоже церковнославянизм, четверток, четверг, как мы сейчас говорим. И я не помню, как будет по-старому пятница, пяток какой-то тоже. А суббота — это как раз добавленный седьмой день. Почему она у нас называется как-то странно? Шаббат. То есть мы просто взяли, тупо транслитерировали семитское слово.

То есть погоди, а у нас тоже, получается, неделя начиналась с воскресенья?

Да. Неделя — с воскресенья. Вообще для старых времен характерно то, что действительно все начинается как-то не так, как у нас. Например, год начинался изначально, в совсем древние времена, с месяца марта, который назывался, по-моему, сухий как-то. Потому что к тому времени ходили смотреть подсеченные высохшие деревья для подсечно-огневого земледелия. По крайней мере, одна из гипотез. Потому что сам по себе март сухим вряд ли можно назвать.

Да. Май — это травень, потому что травы повылезли, как раз в том числе посеянные.

Да, в России эти названия месяцев древнеславянские были вытеснены по очень простой причине. Они перестали соответствовать реальному климату. Ну и плюс все-таки у нас современные названия месяцев очень сильно похожи на зарубежные, потому что они взяты из греко-римского. Это все греко-римские названия. Изначально у нас так и писали: януарий, там всякие. А потом русский язык стал их под себя переделывать, и получился суффикс -арь, как пахарь какой-нибудь, звонарь. Вот так и январь получился из януария.

Сами, кстати, месяцы тоже, если посмотреть на латынь, как-то странно. Почему октябрь, но он не восемь, а десять? И почему декабрь — он не десять, а двенадцать? Потому что это было изначально так, а потом туда впихнули июль в честь Юлия и август в честь, по-моему, него же.

Да. Об этом мы и говорили отдельно в выпуске про календарь.

Про календарь, да. Если кому интересно. Я уже сам забыл, что там было. Надо тоже послушать.

Было-было, да.

Так что шаббат у нас перекочевал. С цветами тоже все было непросто. Понятно, что такие цвета, как фиолетовый какой-нибудь или там цвет маренго, цвет индиго, тогда не было. Это все заимствования. Слово «оранжевый» тоже понятно, что от апельсинов, наверное, потом уже пришло.

А «красный» изначально вообще было не про цвет. Красный — это значит красивый. Можно вычитать из текста, что был красен, яко снег белый. Понятно, что снег либо белый, либо красный. Причем, если он красный, то у меня для вас плохие новости. Вас расстреливают зимой. Или срочно нужно бежать в больницу. Или бежать искать по кровавому следу, где раненый. Короче говоря, «красный» обозначал красивый. Красная площадь, собственно, красной и стала только когда ее покрасили уже после революции, а до этого Кремль стоял белый, беленый.

То же самое можно сказать, например, про всякие цвета, которые отсылают к какому-то другому слову. Например, желтый — видимо, тот же корень, что и золотой и желчь. Такой характерный. Голубой, понятно, это от голубей, видимо, такое воспринималось. Синий изначально, видимо, происходит от того же корня, что и сиять. Поэтому цвет ему сначала был такой как бы блестящий и темный, как баклажан. И, например, пишут, что там арапы синие — в смысле не пьяные, а темнокожие и глянцевые.

Характерной особенностью русского языка, и я подозреваю, возможно, некоторых других славянских языков, является вообще наличие двух разных слов для голубого и синего. Потому что в других западноевропейских языках такого различия нет. То есть у них там есть blue. Если ты хочешь сказать голубой, ты говоришь light blue. То есть тебе нужно добавить какой-то модификатор к этому слову. Такая же абсолютно история со шведским. Не знаю насчет немецкого, подозреваю, что то же самое. Но вот в русском это два разных цвета.

Если мы возьмем язык каких-нибудь папуасов, я не знаю, Океании, Папуа — Новой Гвинеи, у них будет большее количество цветов, обозначающих разные оттенки синего и голубого. То есть у них прямо несколько будет слов для разных оттенков. Видимо, это зависит от того, где вы проживаете, какие цвета вы видите.

У греков, например, тоже не было, они поэтому использовали термин «винноцветный». Винноцветное море. А самое мозголомное то, что «белый» обозначало скорее бесцветный такой. Почему «бел-горюч камень»? Потому что он не имеет выраженного цвета, какой-то просто серенький такой. Или черный — тут как со сладким и солодким. Черный, чермный, червленый, червонный означало как раз красный.

Да, и только потом для черного придумали отдельное. До этого всякие… А что черное-то? Что черное-то? Черного в естественных условиях мало чего есть. Поэтому для того, что было, надо говорить «синий» какой-то.

Ну и, разумеется, по ходу развития языка постоянно попадали всякие заимствования из разных мест. Причем заимствования как чисто берем и транскрибируем, так и заимствования более сложные. Например, кальки появились. Вот, например, у нас всяких калек из греческого благодаря христианской церкви появилось довольно много. Всякие там полногласия, вот такие вот слова.

Как раз «полногласный», да? Это вот калька с греческого и есть. При том, что вообще до XVIII века изучать иностранные языки считалось довольно странным занятием. Поэтому заимствований было мало. Они в основном шли чисто стихийно. У нас очень много тюркских заимствований из-за этого, потому что пришло татаро-монгольское иго, а до этого с половцами много махались. Поэтому там хочешь не хочешь, много слов нахватали. Всякие башмаки, сапоги, башни, шапки, колпаки, всякие там…

Ямщики.

Ямщики, да, и тому подобное.

Из греческого тоже много чего понабрали. Типа, например, того же монаха, мниха, всяких там патриархов с иконами. Церковь тоже от греческого kириакон или цириакон, забыл опять, что значит: то ли собрание, то ли единение, не помню.

При этом прямо изучать иностранные языки… Например, протопоп Аввакум писал царю Алексею Михайловичу: «Ты же русак, Михайлович, а не грек». Вот были времена, можно сказать. Эх, Михайлович, пошли водки, что ли, с мужиками во дворе выпьем. И что, царь надевает треники, идет к вам. Лавку, селедку чистят.

Тем не менее, кое-какие заимствования шли, но совсем прорвало в XVIII веке. Потому что в XVIII веке началась модернизация всего подряд. Понаехало огромное количество иностранцев, и они, в общем, много чего нам привнесли. Изначально это были просто чистые транслитерации или транскрипции. Постепенно стало понятно, что так жить нельзя, иначе язык вообще будет какой-то абсолютно непроизносимый.

То есть понятно, что какие-нибудь специальные лексиконы, например морской, у нас почти весь — заимствование у голландцев, кое-что у немцев и англичан, но в основном именно у голландцев. Поэтому, если вы служите на корабле, то у вас там будут сплошные шканцы, нактоузы, брашпили, румпели и штурвалы.

А с другой стороны, некоторые термины для русского языка были слишком уж длинными и мозголомными. Немцы любят всякие там, вообще германцы, всякие флюгегехаймеры изобретать, которые пойди еще произнеси. Вот для того, чтобы с флюгегехаймерами что-то сделать, стали точно так же, как и с греческими, калькировать. То есть берем, допустим, слово Vorstellung. Vor — это пред, перед, stellen — ставить что-то, ung — это просто суффикс поставим. Получается «представление».

Да. Что характерно, в шведском Vorstellung будет föreställelse. Ровно та же самая логика. То есть от förstå, это verstehen, то есть понимать. А вот этот -ung, суффикс абстрактного существительного, заменяется на шведский суффикс абстрактного существительного -else, и получается ровно то же самое, föreställelse, то есть представление, понимание.

Поэтому так называемый канцелярский язык у нас пестрит всевозможными кальками с немецкого. Всякие учреждения, предоставления, взимания — вот это все в основном кальки. Кое-что из этого — какие-то оставшиеся тоже церковнославянизмы, но в основном это как раз кальки с немецкого.

Но тогда, уже в XVIII веке, стало понятно, что иногда лучше все-таки какие-то свои слова делать. Но как быть, если их нет? Значит, надо придумывать. И, например, одним из таких путей придумывания был перевод всяких немецкоязычных учебников по всяким наукам. Когда их переводили, можно было, конечно, тупо все пихать сплошными транскрипциями, и тогда будет не протолкнуться от всяких ликеров, диалектов и прочих солюций. Но Ломоносова, который был простой мужик холмогорский по происхождению, это все претило. И он поэтому старался, если уж нет слова, придумывать сам.

Ему, например, мы обязаны такими словами, как кислород, водород. До этого были всякие оксигенумы и гидрогенумы. А он сказал, что это все от лукавого, надо просто калькировать. Вот и получилось. Мы сейчас, кстати, часто говорим наоборот: оксиды всякие, гидроксиды. А еще в советское время чаще говорили «окиси».

Да, нам рассказывала про это преподавательница. Ломоносов же придумал, например, слово «вещество». И придумал, что вместо «солюция» надо говорить «раствор». Такое, кстати, по церковнославянскому образцу построенное словцо.

Некоторые слова не прижились и были в итоге заменены. Вот, например, кто такой распущенный подонок? Сейчас это какой-то не очень хороший человек. А во времена Ломоносова это был просто растворенный осадок. Подонок — это то, что на дно опускается. Это сейчас на дно оседают в социальном смысле. Это был чисто химический термин.

То же самое произошло, например, с коловратным движением. Вместо него оно стало вращательным, как мы сейчас договорились. Сейчас-то более понятно.

Коловратно, хотя хреноверы его не одобрят.

Коловратно двигают.

Да. Они же любят коловратами называть свастики, когда их тащат на цугундер и вменяют им известную статью. И они доказывают, что это исконно христианский коловрат. Это бред. Такого слова нет, и к свастике оно не относится. У нас свастикообразный крест был в православной церкви, это нетрудно нагуглить, но коловратом он никогда не назывался. Это ерунда. И уж тем более он не выглядел так, как рисуют хреноверы.

Потом был у нас такой тоже титан — Тредиаковский. Не Третьяковский, а Тредиаковский, поэт. Тоже в те времена жил, в XVIII веке. Он ввел такие слова, как, например, достоверный, громогласный и даже такое, как будто на старинном они разлучающиеся, сочетание «денно и нощно». Это его как раз придумка, подделка под церковнославянизм.

Уже упомянутый Карамзин, помимо того, что он прекратил писать «iолка», изобрел букву Ё. Он, например… У нас были промышленники, но промышленниками называли кого? Кто едет промышлять зверя. Зверопромышленники.

Охотники.

Да, проще говоря. А он решил, что то же самое можно всяким мануфактурщикам придумать. И получилась промышленность. И промышленники с тех пор означают скорее тех, кто заводы и фабрики всякие заводит.

В XIX веке у нас наводнился язык галлицизмами бесконечными. И в результате, например, в той же «Войне и мире», по-моему, 15 тысяч слов — это французские. Потому что Лев Толстой нарочито стремился передать, как тогда все говорили по-французски, а по-русски говорили относительно плохо. И только Николай I приказным порядком стал всех заставлять при дворе говорить по-русски. В итоге они кое-как там стали вызубривать несколько фраз типа «как поживаете». И когда он приближался, кто-то орал «шухер» или как там тогда было, и все начинали говорить по-русски: «Как поживаете?» И только когда он уходил, все начинали опять по-французски базарить.

И до сих пор, несмотря на то, что кучу всего этого мы убрали… Знаешь, кстати, какой основной механизм был убирания галлицизмов из языка?

Какой?

Устаревание моды. Если мы сейчас откроем какую-нибудь книжку XIX века, там будет: какой эшарп кузен мне подарил, драгедамовая какая-то тальма и какая-то там еще хрень. Вот это вот все. Причем невозможно понять, о чем речь. Что это за чушь. Только про эшарп можно догадаться, потому что это шарф такой легкий. Про всякие барежевые какие-то мормозетки — ничего не поймешь вообще, что это.

К счастью, все эти тальмы и барежевые эшарпы просто устарели и вышли из моды. И мы, к счастью, смогли забыть эти слова. Но вот то, что не устарело, осталось с нами. Это в основном всякие слова домашнего обихода. Типа того, что мы, поев суп из тарелки, пьем компот, после чего идем в туалет. Тоже, кстати, эвфемизм. Туалет — это просто как бы уборная, в смысле где одеваются в уборы всякие. Во всякие там шифоньеры и секретеры кладем вещи. Это все как раз остатки галлицизмов. При том, что то, что ушло, — это вышедшее из моды. Тарелки остались, поэтому вот так.

Ну а сейчас, да, мы переживаем очередной период, когда откроешь какой-нибудь Твиттер. Я вообще стараюсь туда не заходить, а то начнется, что там seriously в кофешопе продают маффины за очень expensive цену. И еще и upsell-ят при этом.

Да, sadly. Действительно становится…

Sadly.

Да, или даже angry несколько, и даже murderously немножко. Но мы вас утешим тем, что как ушли эшарпы и турнюры всякие, так и эта хрень тоже вся уйдет. Просто потому, что все это модные веяния. Язык никогда, никогда не поддается никаким искусственным веяниям. Даже в тех примерах, когда, например, Мустафа Кемаль выкидывал арабизмы из османского языка и получился новотурецкий, когда всякие румыны и болгары выкидывали тюркизмы, заменяли их на славянизмы, — это означало не то, что какой-то дядя начальственный там что-то сказал, а означало, что был такой запрос. Люди хотели почувствовать себя новой общностью, говорить по-новому. А все эти сэдли никакую общность не представляют, поэтому можете спать спокойно. Скоро они возьмут ипотеку и заговорят по-людски.

И на этой позитивной ноте будем заканчивать.