В этом выпуске мы рассказываем о цветах политического спектра - о левых и правых, либералах и националистах, коммунистах и реакционерах, скандинавском социализме и американском консерватизме.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели. В эфире 377 выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, от темы лихих 90-х, точнее, не совсем лихих, а тех ламповых 90-х, которыми мы их запомнили в нашем детстве, как мы их запечатлели, мы переходим к теме более всеобъемлющей, масштабной и будоражившей умы многих на нашей планете на прошедшей неделе. О чем же мы, Домнин, поговорим сегодня?

Сегодня мы поговорим с вами о политическом спектре, о его крыльях, сторонах, цветах и всяком таком. О том, кто такие левые и почему они не правые. Кто живет в центре. Чем отличаются социал-либералы от социал-консерваторов. А также про эволюцию этих политических терминов. Поговорим, откуда они взялись. Почему то, что называлось либералом где-нибудь во времена Адама Смита, и в России в 2020 году — это две разные планеты совершенно. Как так получилось, почему названия остаются, а внутри многое поменялось.

Начнем мы, пожалуй, с левизны и правизны. Хотя сейчас чаще используются не столько левые и правые, сколько конкретные идеологические клише. Но все-таки с них, наверное, все начиналось. И во всем, как обычно, виноваты французы. Как только какая политическая заварушка, там можно искать французов. Они где-то там сидят в корнях. И из-за них все и началось, как там говорилось.

Французы вообще, конечно, новаторы многих разных интересных политических идей. У них есть богатые традиции, как и законотворчества, знаменитый кодекс Наполеона, так и, скажем, спонтанных политических пертурбаций.

Да, да.

Конечно, не обходилось без эксцессов. С отрубами голов. Кое-кому отрубили голову, это хорошо, кому голову отрубили. Некоторых просто четвертовали. Кого просто в яму закопали, кого картечью связанных расстреляли. По-всякому бывало. Голову всякому отрубать — это не напасешься времени.

Да. Надо все механизировать.

Так что да, когда Франция нюхает табак, Англия чихает. Как?

Так вот, действительно, когда началась в 1789 году Французская революция, появилось Национальное собрание. И это Национальное собрание, которое теоретически должно было замирить страну и присудить новые налоги… Если бы король знал, чем это обернется, он бы, наверное, из страны просто убежал сразу и никого не собирал.

Оно расселось изначально вроде как по сословному принципу. Но поскольку там вышли всякие неприятности с недопуском третьего сословия, в итоге возобладала такая рассадка, что те, кто был лоялен к королю, к ансьен-режиму, к пережиткам феодализма, к церкви, те садились правее, потому что левее как раз кучковались сторонники инноваций, которые там орали, матерились, всякие прочие неприличные слова говорили. Поэтому чистая публика от них старалась отсесть.

По крайней мере, так пишет современник и участник событий некий барон де Говиль. Не знаю, действительно ли было именно так, но, в любом случае, люди вообще склонны рассаживаться по склонностям и интересам. Те, кто, учился в университете и ходил на лекции в потоковой аудитории, видели, что там обычно все так садятся кучками, компаниями, не всегда совпадающими с группами, как правило, по взглядам и склонностям. Кто хочет спать, те идут наверх. Кто хочет диспутировать с лектором и мешать ему, те садятся вперед, и так далее. Поэтому нет ничего удивительного в том, что действительно многие расселись кто куда.

Эта рассадка сохранилась как-то по мере эволюции законодательного органа революционной страны. Когда через два года Национальное собрание заменило Законодательное собрание, там, опять же, слева садились сторонники новых всяких нововведений, реформ. А те, кто хотел защищать порядок и закон, те сажались справа. Те, кто ни к тем, ни к тем явно не примыкал, садились посередине.

То есть по старой памяти, как они привыкли, так они и рассаживались.

То есть сперва получилось так почти случайно, из-за каких-то соображений, что публика пошумнее — сидите подальше. А потом так и пошло.

Так и пошло. Когда в следующем году уже Законодательное собрание было сменено Конвентом, там тоже все рассаживались по-особому. Там, правда, были свои немножко версии. Там считалась зоной, где самые радикальные, гора, потому что они там наверху сидели, монтаньярами их называли. А тех, кто садился по центру, которые опасались примыкать к той или иной противоборствующей фракции, называли болотом и, собственно, самих депутатов — болотными квакушами.

Болотники.

А потому что они ничего толком не говорили, только видели, куда клонится дело. Тут же они вылезали и говорили: «Да-да, мы одобряем». Полнейший показывали, поэтому…

И в нашем, и в вашем.

Да, они вообще подквакивали, слегка перефразируя президента.

И как-то вот оно действительно сохранилось, даже после того как воцарился обратно режим Бурбонов после свержения Наполеона. Все ультрароялисты, которые говорили: «Вернем все взад», уселись справа. Те, кто говорил: «Давайте кое-что вернем, но все-таки не будем отрицать и хорошее», — те садились по центру. А те, кто исповедовал независимые взгляды, их так и называли — независимые, просто потому что никаких других партий было не разрешено, получалось, что они независимые. Они рассаживались слева и поэтому там между собой совещались.

Постепенно начали появляться такие термины, как крайне левый или крайне правый. Тех, кто сидел по центру, но приближался по своей идеологии, называли правыми центристами, левоцентристами, что-нибудь такое. А потом уже где-то в середине XIX века, когда начали складываться партии с названиями, привычными для современного нашего политического словаря, тогда уже появились, во-первых, названия партий с такими названиями, как либералы, консерваторы, всякие социал-либералы, социал-консерваторы или консервативные социалисты. Началось такое дробление политического спектра.

Правда, бывали и случаи, когда партии так и назывались: левая, правая или центристская. В некоторых странах. Во Франции, например, после установления Третьей республики такие партии были. Потом, правда, они как-то все начали дробиться, колоться, переименовываться. В общем, это течение ушло.

В странах, в которых традиции парламентаризма были древнее, чем французские, я говорю об Англии главным образом, партии как бы были. Но это то, что сейчас они называются у них иногда по старой памяти тори и виги. Вообще, сейчас это устаревшие названия, чисто по старой памяти. Так-то они и либералы, и консерваторы, и лейбористы, как у нас их принято называть. Хотя это вообще-то идиотское название. Они партия трудовиков или партия профсоюзов, по логике нужно бы их переводить. Но в Советском Союзе было понятно, что партия труда есть партия Ленина, а все остальные — это какие-то невнятные лейбористы. Мы их не знаем.

А вот эти названия тори и виги, они вообще-то очень архаичные. Те же виги, к примеру, это от какого-то кельтского, по-моему, слова «вигамор», которое обозначало каких-то то ли носильщиков, то ли еще каких-то извозчиков, я уже забыл. Это вообще-то была насмешливая такая кличка. Эти партии не были настоящими партиями в нашем понимании. Это просто по взглядам такая была очень зыбкая манера их называть. Не мудрено, что в остальном мире обычно руководствуются положениями левых-правых.

Итак, что же у нас в целом, как сейчас принято считать, исповедуют левые, а что правые? Левые обычно хотят чего, Ауралиен?

Левые? Современные левые? Вообще, давай абстрактных каких-то левых в вакууме возьмем.

Свобода, равенство, братство.

Да. Всем раздать.

Liberté, égalité.

Да-да-да. Всем сестрам по серьгам.

Да. Все поделить, чтобы социальная справедливость везде. Всячески. Как-то так. Левые в основном про это. Кроме того, левые традиционно отрицали шовинизм и международное хищничество. Они не были ястребами обычно, а были голубями, по крайней мере в теории. Отстаивали также то, что называлось в XIX веке прогрессивными реформами, то есть установление контроля над экономикой.

Что это означает? Это означает отказ от принципа laissez-faire, то есть совершенно свободной нерегулируемой экономики. Почему именно она их беспокоила? Потому что laissez-faire в изводе XIX века означало ненормированный рабочий день, отсутствие профсоюзов, отсутствие гарантированной заработной платы, отсутствие прав на забастовку. Как правило, просто объявлялся локаут, сразу всех бастующих выгоняли, вместо них набирали других, не бастующих, которых очередь там до горизонта. Отсутствие пенсий. Хочешь — копи, не хочешь — не копи, твои личные проблемы. И разные другие такие пункты, которые нам сейчас кажутся дикими, типа детского труда.

Левые традиционно выступали за ограничение или даже запрещение детского труда. За расширение избирательных прав. Когда мы говорим про свободу, равенство и братство сейчас, сейчас вылезают разноцветные лесбиянки непонятного гендерного вида.

Небинарные какие-то.

Да. В XIX веке это был совершенно конкретный вопрос. Он означал, к примеру, кто имеет право голоса. Какой устанавливается ценз. Ценз, как правило, означал, во-первых, что голосуют только мужики. Женщинам права голоса не давали. Это было, правда, не столько потому, что они женщины, сколько потому, что считалось, что они ничем особенно не владеют в имущественном смысле. И многое упиралось в ценз имущественный и образовательный.

За эти цензы цеплялись правые, сейчас мы про них тоже поговорим. То есть за то, чтобы голосовать мог тот, кто имеет, допустим, недвижимость, дающую годовой доход, условно, в какие-нибудь 100 фунтов.

А еще лучше только мужик.

Да, и только мужик, потому что только он имеет эту самую собственность. А жена — она так, какое-то приложение к нему в юридическом смысле. Я сейчас не придумываю, потому что, например, в поле викторианской Англии женщина после замужества в юридическом смысле просто прекращала существование, делаясь таким функциональным придатком к мужу. Только если она овдовела, ее существование как-то признавалось с точки зрения закона, а так она вообще как-то там в параллельной реальности присутствовала.

Вот за это они и боролись. За то, чтобы расширить, к примеру, гражданство. Потому что в XIX веке во многих странах было два типа жителей. Были граждане, а были так называемые резиденты. На самом деле, я тебе скажу по секрету, во многих странах и сейчас так. Я имею в виду, что сейчас резиденты — вчера приехавшие, как Ауралиен, допустим…

Погоди, я гражданин.

Я имел в виду как Ауралиен не так давно. А тогда можно было этим резидентом родиться, жениться и помереть успеть, а все еще резидентом. Потому что вот потому. Устанавливаются тоже какие-нибудь цензы, правила.

К примеру, в Японии до сих пор такая система. Там многие люди просто потому, что они корейцы этнические, могут там родиться, помереть, а гражданами не стать. Потому что не японцы, вот и все. Делайте что хотите. В Японии такой вот консервативный к этому подход. Хотя в остальном мире левый подход так или иначе возобладал.

А чего же хотят в противоположность им правые, Ауралиен? Если левые за liberté, égalité, реформы и всяческие послабления, чего правым-то надо тогда?

А правые в основном топят за сохранение статус-кво. Их и так все устраивает обычно. Может быть даже, что их как раз все не устраивает, потому что статус-кво когда-то там давно их устраивал, а теперь он совсем не тот стал. Не торт, и они хотят его обратить опять же вспять.

Да. Это называется реакция. То есть правые в целом, как считается, упирают на иерархию, на сохранение какого-то более-менее жесткого порядка. То есть они могут быть против социальной мобильности, чтобы если ты там родился уборщиком, то как-то там не бейся, а все равно в парламенте тебе не заседать. И наоборот: даже если ты полный идиот, но зато родился в семье лорда, то значит как-нибудь уж попадешь, и так тому и быть.

Религию отстаивают. Причем религию не в смысле, чтобы им никто не мешал ее исповедовать, а, как правило, в том смысле, чтобы это была государственная религия. То есть которую нужно исповедовать, если ты претендуешь на какие-либо государственные посты с определенного уровня или даже вообще. Они могут упирать на то, что отказ от роли церкви в школе был ошибочным. Или, если это какая-нибудь страна такая специальная, что его не надо отменять, что секуляризация — это плохо. Что национализм, кстати, — это хорошо.

И интересно то, что национализм изначально как раз для реакционеров и консерваторов был плохой вещью. Сейчас объясним почему. Но современные правые, как считается, топят за национализм, за ограничение миграции, за ограничение предоставления гражданства. И доказывают, что гражданство — это большая честь, ее еще надо заслужить, а не так просто всем раздавать как кому попало.

За сохранение разнообразных повинностей. Это может быть как всеобщая воинская повинность, к примеру, так и какие-нибудь пережитки феодальных повинностей, сохранившихся в очень специальных странах сейчас. Но в XIX веке многие как раз отстаивали сохранение пережитков феодализма не потому, что они нужны были экономически, а скорее так, из-за тупого следования традиции и опасений, что народ разболтается иначе.

Вот примерно так должны выглядеть левые и правые. Но, как водится, жизнь вносит свои очень серьезные коррективы в эти пункты.

Начнем с упомянутого мной национализма. Несмотря на то, что сейчас, если мы говорим «националист», то это там какой-нибудь, знаете, либо коротко стриженный, весь военизированный товарищ, который заседает на каких-нибудь собраниях под символикой с крестами, звездами и тому подобными символами, хором чего-то там распевает, поет гимны, клянет иностранцев, которые вредят, инородцев, которые проникают… Иностранцев, причем главным образом соседей, которые понаехали. Потому что иностранцы, которые где-нибудь там живут в Африке, никому не нужны, пока они там, где они есть. Соседи, которые оттяпали у нас Пырву Матку какую-нибудь или Старый Пукач, который испокон веку принадлежал в каком-то там тысячелетии нам, — вот это враги.

От дохлого осла им уши, а не Старый Пукач, как говорится.

И сейчас предполагается, что это ультраправофланговые должны быть товарищи. Но, к примеру, в первой половине и даже на протяжении XIX века во многих странах националисты, наоборот, воспринимались как опасные революционеры и были скорее ближе к левым, чем к правым.

Потому что что сделал Наполеон, когда в очередной раз побил австрийцев? Он заставил их разогнать Священную Римскую империю. Несмотря на то, что она уже реально de facto с начала XIX века отсутствовала. То есть там были какие-то вялые претензии австрийского императора на гегемонию на немецкоязычных землях, но там уже была Пруссия, которая сама с усами. Другие, типа Баварии, тоже относительно крупные государства, плели свою политику. К Наполеону тоже периодически прибегали за ситуативными союзами. Поэтому, когда ее разогнали, все вздохнули с облегчением, включая австрийцев. Что, слава тебе господи, это все кончилось.

Но националисты на территории германоязычной Европы во многом выступали за объединение в том или ином виде, которого им в итоге под эгидой Пруссии удалось добиться. Вот там во всяких Бавариях и Баден-Вюртембергах этих националистов ловили как злейших революционеров. Потому что если будет единая Германия, кому нафиг будут нужны баварский король или кто у них.

Да. Понятно, что никому не нужен. Так что их там всех хватали и преследовали как кого только можно.

Да я более того вам скажу: баварцы до сих пор считают, что они баварцы в первую очередь, а уже во вторую какие-то там немцы.

Да. Вот поэтому такая странная была миграция справа налево, а потом наоборот слева направо у националистов. Так получилось.

Кроме того, потом уже, после конца окончательного всех феодальных пережитков, национализм во многом приобрел еще значение изоляционизма, из-за которого в США слово «националист» — это вообще-то ругательство. Оно означает какую-то плохую страну, которая не хочет вступать в разнообразные грабительские торговые договоры США или подписываться на создание у них своей американской военной базы, что-то такое. Или не хочет много платить в рамках НАТО за то, что их оккупируют американцы, как Германия. Они это все обзывают национализмом. Тоже такой относительно странный извод этого термина.

Либералы, которые теоретически находятся на левом фланге, тоже очень многозначные товарищи. Просто потому, что либерализм — это весьма древняя политическая идея, которая имеет очень много всяких разновидностей и изводов. Ее здорово мотало по ходу истории. И даже понимание того, что такое либерал, сильно отличается у многих людей, даже из одного и того же временного периода. Хотя если спросить какого-нибудь американца эпохи, допустим, 30-х годов, что такое либерализм, и сказать ему, что такое либерал в 2020-м в Америке, он, наверное, застрелится, не дожидаясь Великой депрессии, от таких новостей.

Зачем, кстати, ходить к американцам? Вот у нас, например, в России есть такая партия — Либерально-демократическая партия России. И что же эта партия пропагандировала все 90-е годы? Сейчас они что-то попритихли просто потому, что их предводитель стал стар и в жестокую битву с коллегами по парламенту вступать уже не может по состоянию здоровья. А тогда он в основном кулачным способом там все диспутировал и веселил публику.

Пропагандировали они, насколько я помню, что землю крестьянам, кресты землянам, каждой бабе по мужику, каждому мужику по бутылке водки.

И вот я спрашиваю: где моя водка?

Ладно, на самом деле я спрашиваю другое. Причем здесь либеральная демократия?

Да ни при чем.

Да, это какой-то популизм, я даже не могу понять, что это, но это популизм, видимо.

Под видом либеральной демократии.

Да даже не под видом, а такое ощущение, что они посмотрели на пол, посмотрели на потолок: на полу увидели либерализм, на потолке — демократизм, состряпали из них двух название, и все. Не заморачивались никак. Сейчас целых три, все три наших слушателя, которые голосуют за ЛДПР на выборах из года в год, они, наверное, упали.

С кресла и получили удар.

Да какой удар? Нечеловеческий. Что мы тут такое про них рассказали? Сорвали покровы.

Может, им дали эту бутылку водки-то? Я все-таки не знаю. Может, мне просто не досталось.

Так вот. Вообще, либерализм исходит от корня, который обозначает свободу. Вот что такое свобода — это очень большой вопрос был на протяжении веков. Понятно, что латинское liber обозначает просто свободный, вольный. И раньше могло означать, например, свободный в прямом смысле, то есть не холоп и не раб. Или могло означать, вот как свободные искусства были, мы когда про образование рассказывали. Эти свободные искусства потому свободные, что они, с одной стороны, не религиозные, не сводятся к канонам, а с другой стороны, что ими занимаются свободные люди, а не холопы какие-нибудь, которым совсем другие занятия присущи.

Но постепенно, где-то к XVII веку, в первую очередь в Англии, либерализм стал исходить из того, что это означает свобода от какого-либо принуждения. Вопрос о том, какое принуждение все-таки необходимо и неизбежно, а какое излишнее и подавляющее, привел в XVII веке в Англии ко многим интересным событиям, в ходе которых одному королю отрубили голову, другого выгнали. Да и разное произошло там. После Славной революции там воцарился парламентаризм.

Так вот, что означала свобода по тогдашним представлениям? Тут нам надо обратиться к первоисточникам, к философам Локку и Гоббсу. Гоббс, разумеется, никакой не Гобс, а Хоббс, но ладно, раз уж так принято в русской транскрипции.

То есть они философы…

Как Гёте, то же самое.

Ну да. Или как Гюго. Многие-многие.

Они додумались до того, что в государстве после свержения монархии, поскольку до этого предполагалось, что за всем стоит божественное право королей… Теперь королям, оказывается, головы отрубают, так что с божественными правами приходится как-то потесниться. Они разработали идею общественного договора, по которому анархическая и даже животная во многом природная душа человека обуздывается путем передачи некоторых своих личных прав государству. Каковое государство должно наводить порядок, устанавливать мир, чтобы свобода одного заканчивалась в сантиметре от носа другого.

Говорил это один американский краснобай в конце XIX века. Когда вам будут втолковывать про то, что это сказал Альберт Эйнштейн или Джейсон Стетхем, не верьте, это ерунда. Краснобая этого вы все равно, скорее всего, не знаете, он не знаменитый за пределами США.

И таким образом государство тоже имеет определенные функции, в границах которых оно ограничивает личную свободу и превращает человека из его природного состояния, бесконтрольно анархичного, в упорядоченного человека. Из этого они развили там целый ряд гипотез поменьше, вроде того, что у королей и вообще у правителей тоже должна быть какая-то ответственность, а не одно только божественное право: что хочу, то ворочу. И даже там какие-то идеи начались на тему феминизма. Не то чтобы феминизма, а того, что женщины, в принципе, не так уж отличаются от мужчин в этом смысле, по теории-то. И, может быть, даже можно им какие-то права будет когда-нибудь дать. Не вдаваясь в подробности, но такие мысли появляются.

Кроме того, они же говорили о том, что либеральный человек должен вести свою экономическую деятельность без принуждения. Это послужило во многом идейному обслуживанию формирующегося капитализма, устранению всевозможных пережитков прошлого, таких как крепостные всякие повинности, а также постепенной борьбы с рабством. Поскольку в работах ранних либералов отмечалось также и то, что у рабов состояние совершенно точно не свободное, что очевидным образом снижает полезность их работы, поскольку они не заинтересованы в результате и лишены плодов своего труда. По этой логике потом Британия топила как раз за отмену рабства не столько из либерализма, сколько из-за того, что им самим стал не нужен рабский труд, а разным их конкурентам был как раз нужен.

С развитием классической экономики Адама Смита, о том, как государство богатеет и почему не нужно золото ему, когда простой продукт имеет, появилась также, как часть либеральной идеологии, идея, во-первых, свободной торговли, а во-вторых, принцип laissez-faire, когда функции государства сведены к роли ночного сторожа. Почему именно ночного сторожа Адам Смит привел в пример, я уж не знаю. Имелось в виду, что государству отводится роль организатора всяких общественных работ, дипломатии, внешней политики и обороны, и поддержания определенного порядка. А все остальное — не его дело. Кроме того, оно должно сводить сбалансированный бюджет и не влезать в долги. По мысли Адама Смита, на этом и заканчивается.

Эта идея свободной торговли и свободной экономической активности внутри страны очень хорошо легла на английские реалии того времени и помогла Англии вырваться в XIX веке вперед. Поскольку давала им возможность подавлять конкурирующие страны за счет мощи своей морской торговли и промышленного производства, а свобода внутри экономической деятельности позволяла всем подряд заниматься этой промышленностью и производством, как они хотели. То есть самыми варварскими мерами, используя труд женщин и детей, которым почти ничего не платили, эксплуатировали их до полусмерти. Всевозможными законами о бедных, которых надо хватать и помещать в работные дома. Вот этим всем. А также разрушением старых дворянских привилегий, которые тормозили развитие экономики из-за своей архаичности.

Всякое вмешательство государства в экономику в виде, например, регулировки заработной платы, или установления максимальной продолжительности рабочего дня, или разрешения профсоюзов, или введения пенсий… Пенсии тогда формировались вот как сейчас. То есть ваш работодатель за каждого работника должен платить какую-то сумму в соцстрах, и оно там откладывается, как бы он ни назывался в этой стране. Это все объявлялось чуждым либерализму и свободе как таковой. Потому что рабочих же никто не заставляет приходить и работать в таких условиях. Они могут идти куда хотят, если им это не нравится, заниматься какими-то другими делами.

Да. То, что никаких других дел и нет, объявлялось, что это не проблема абсолютно для промышленников и их либеральных идеологов.

Кроме того, либералы отстаивали идею так называемого ограниченного правительства. Это дальнейшее развитие laissez-faire, только переходящее еще и не только в экономическую, а в политическую плоскость. По этой же причине они, кстати, боролись за сохранение ограниченных избирательных прав, доказывая, что если предоставить избирательное право слишком широкому кругу избирателей, то от этого получится тирания большинства, которое тупое и ничего не понимает. Когда Черчилля спрашивали про демократию, он в том числе говорил, что для того, чтобы проникнуться к ней полным презрением, достаточно пятиминутной беседы с рядовым избирателем. Речь шла о том, что рядовой избиратель — полный идиот и ничего умного избирать не в состоянии.

По-моему, у Черчилля такая в сущности была логика.

Либеральная экономическая теория процветала почти весь XIX век. Несмотря на то, что, когда к концу XIX века с помощью рабочего законодательства с ней стали бороться, она все еще чувствовала себя достаточно хорошо. Особенно в США, где она дожила вплоть до Великой депрессии. Мы про это рассказывали, чем laissez-faire закончилась для США. Закончилась плохо.

Связано это не с тем, что сама по себе идея плоха. Мы вообще в данном выпуске не доказываем, что какая-то конкретная идеология плоха чем-то изначально. Кроме, может быть, фашизма. А с тем, что они просто должны развиваться со временем и адаптироваться. А иногда они просто устаревают вообще как таковые, если развиваться по каким-то уважительным причинам не способны.

В том же XIX веке либерализм привел к формированию идеологии мальтузианства: о том, что людей много, жрать им нечего, это плохо. Это значит, что надо отнимать срочно жизненное пространство у окружающих. В защиту Мальтуса надо сказать, что тогда сельское хозяйство было таким, что действительно многие страны были не в состоянии себя прокормить. Как, например, Германия. Почему там все так обрадовались идее Lebensraum. Что действительно вплоть до послевоенного периода сельскохозяйственной революции Германия себя физически не могла прокормить. Никак.

Но в начале XX века либерализм получил серию серьезных ударов. Во-первых, из-за Первой мировой войны, которая принудила государства-участники к так называемой тотальной войне, к усилению контроля над обществом. С другой стороны, в обратную сторону сыграло на появление массовых армий, которые, дополненные массовыми же трудовыми коллективами, заставили правительства расширять избирательное право и устанавливать более справедливое рабочее законодательство. Что с тогдашним либерализмом не вязалось. Но когда у вас несколько миллионов человек с ружьем наблюдается в стране, то вам надо очень аккуратно исповедовать свои либеральные взгляды. А то мало ли что может случиться.

А с другой стороны сформировалось сразу несколько систем, подчеркнуто антилиберальных. Это как фашизм, так и советская система у нас. И разные частные случаи, типа вот как в Португалии при Салазаре было какое-то странное такое государство. Он его так и называл — новое государство, которое строится на антилиберальных, антидемократических, антисоциалистических началах. Другие его постулаты: «Я не верю в равенство», «Я верю в иерархию», и разное там такое. В общем, Салазар в итоге помер, и за ним все это посыпалось, но факт тот, что прецедент был, и он создавал видимую альтернативу либеральным демократическим режимам, что многих немало беспокоило.

Тут нам надо временно от либералов отойти к другой левой идеологии. На сей раз левой такой, без оговорок. Это социализм. Социализм происходит от корня socialis, что означает делиться, разделять, совместно владеть или совместно использовать. То есть это нечто вроде такого общественничества.

И зародился социализм, наверное, одновременно с человечеством, потому что есть такие термины, как примитивный социализм или военный коммунизм, которые имели место на ранних этапах развития общества. Но потом социалистические практики довольно далеко ушли на периферию и начали выходить на поверхность только в относительно редких всплесках религиозного революционного движения. Типа вот как у гуситов были некоторые фракции, которые топили за такой вот наивный коммунизм с общностью всего. Бывали такие секты, кстати, и в русской православной церкви, в царской России, с таким примитивным социалистическим подходом.

Но на самом деле социализм рванул только в районе Французской революции, когда идеология liberté, égalité привела к дальнейшему развитию теории, которые уже в XVIII веке многие выдвигали. Например, был такой известный Жан-Жак Руссо, который понаписал огромное количество трудов про то, как нам надо обустроить Францию. Он был вообще швейцарец этнически. Как надо трудиться, как надо все разделить и заниматься свободным простым трудом. Что человек по природе добр, и от этого что-то такое должно хорошее получиться.

Это вообще интересно, что Жан-Жак Руссо все время пинал балду, ничего не работал, жил за счет баб, пятерых своих детей сдал в детдом, сказав, что у него нет денег, и так далее.

Так вот, вообще в XIX веке социализм был очень многогранной концепцией. Был целый ряд идеологов, которые проповедовали разного рода обобществление средств производства, а также в некоторых случаях и более далеко идущие планы. Так называемые фурьеристы были. Это вот как раз в конце XVIII века появилась идеология Фурье так называемого. У нас в России некоторые из народников тоже исповедовали похожие взгляды о том, что нужно жить в таких рабочих коммунах, которые будут совместно всем владеть.

Был также интересный идеолог Сен-Симон, который тоже проповедовал общность средств производства, считая, что это сильно повысит производительность. Он, правда, выступал в основном против пережитков феодализма таким образом, но его идеи оказали потом влияние и на социалистов XIX века. Были некоторые проявления этого же в Англии еще в XVII веке, там такие были диггеры. Это не те, кто сейчас по канализациям лазит. Это было нечто такое, типа религиозной секты, которая считала, что землю нужно объявить общей собственностью. И самовольно захватывали землю, начинали ее, собственно, копать.

Сквоттеры такие.

Ну да, за что их, собственно, диггерами и называли. Они понимания ни у кромвелевского, ни у более поздних правительств в Англии не нашли совершенно.

В США, как это ни странно, был целый ряд попыток создать социалистическую утопию, которая бы строилась иногда на общем владении землей и совместной ее обработке, в некоторых изводах вообще на отказе от собственности на землю как зла. Некоторые из этих утопий просуществовали несколько лет. Была, например, такая, которая, по-моему, года три прожила и обанкротилась из-за того, что… Брук-Фарм, по-моему, называлась. Из-за того, что у них сгорел их строящийся коммунальный дом. Они его называли, по-моему, фаланстер. Это из-за, опять же, французских утопических социалистов, по заимствованию термин.

У нас в царской России народники тоже какие-то фаланстеры все утопили и втолковывали про них крестьянам. Крестьяне говорили, что нахрен им это не нужно, они хотят просто, чтобы им лично больше земли прирезали, и все. Приводя народников в полное отчаяние.

А другая какая-то — «Фруктовое» что-то у них было название — они жили неподалеку от Брук-Фарм и строились вообще на каком-то идиотском принципе. Они были, во-первых, все веганами, во-вторых, они принципиально не использовали никакие животные продукты и даже обувь носили холщовую, а не кожаную. А кроме того, не использовали скот для обработки земли, считая, что это нехорошо из-за того, что скот не просвещен, и от этого, значит, продукты созданы какими-то тоже непросвещенными. Мылись только в холодной воде и не зажигали огни. В смысле, для освещения. То есть только естественным освещением обходились. Как ты думаешь, в каком климате хорошо жить в таком режиме?

В очень благоприятном, я так понимаю. В каком-то южном, где-нибудь поближе к экватору.

Да, во Флориде в какой-нибудь. А эти почему-то устроили это в Массачусетсе. Вот дураки. Где климат, как в Москве, если что. Такой же влажный континентальный, с холодной зимой. Там минус 5, минус 10.

Дай угадаю, у них все это загнулось.

Они до декабря дожили, дальше стало понятно, что жрать нечего, и все разбежались. Для чего интеллигенции XIX века так нравилось сельское хозяйство на словах и зачем они лезли им заниматься, не знаю, бро, непонятно.

Так вот, все эти примитивные попытки чего-то построить здесь упоминаются в основном для разрядки смехом, потому что вообще-то социалисты в XIX веке вели более серьезную идейную работу. В частности, они боролись за создание профсоюзов.

Почему это важно? Потому что профсоюзы заставляли работодателей иметь дело не с каким-то там рабочим Джоном Смитом, а с кучей Джонов Смитов и заключать с ними не договор по одному — можно завтра этого Джона Смита выгнать как собаку, и все, — а так называемый коллективный договор. То есть отдельного Джона Смита просто так взять и выгнать нельзя. Надо выгнать тогда весь профсоюз, а профсоюз в теории должен включать в себя вообще всех рабочих этой специальности. И нанять просто новых, объявив локаут, капиталист не сможет. Таким образом, ему придется с ними договариваться. Если профсоюз забастует, то тут надо будет ждать, у кого раньше кончатся деньги и кто пойдет на компромисс.

Многие из либеральных и иных деятелей боролись против создания профсоюзов. Одним из самых долгоиграющих был Генри Форд, например. Генри Форд считал, что он и так платит больше, чем в среднем по рынку. Он исповедовал не либеральные, а такие скорее социал-консервативные взгляды. Считал, что лучше платить рабочим больше, это дешевле, чем постоянно нанимать новых взамен бежавших, заболевших и померших.

Лучше работать будут.

Да, будут более мотивированы. А профсоюз он воспринимал скорее как попытку такого организованного вымогательства. И во многом был, кстати, прав. Просто потому, что профсоюзы в тех же США сразу стали попадать под влияние организованной преступности и устраивать под видом забастовок и прочих споров просто вымогательство. Плати деньги Дону Корлеоне, а то профсоюз грузчиков не будет ничего разгружать у тебя. Посмотрим, как ты будешь.

Да-да. Во многом это и сейчас в США вот так устроено.

Кроме того, социалисты боролись за расширение избирательного права, поскольку они доказывали, что только с расширением избирательного права на весь народ, по крайней мере граждан, можно будет говорить о каком-то влиянии на принимаемые законы и на ответственности правительства перед народом. Если у вас полстраны не голосует, а исключено из процесса принятия решений вообще в каком бы то ни было виде, то непонятно, чего вы от них хотите и почему.

По этой причине в США, кстати, избирательный ценз был очень условным и довольно быстро стал включать практически всех. Кроме негров, понятно, рабов. Потому что они начинали как раз с конфликта с британской короной из-за того, что депутатов в парламент от них не принимают, а налогами их облагают. Получается, что они не имеют влияния на налоги, которыми их обложили. No taxation without representation. При том, что на самом деле taxation у них было гораздо меньше, чем у типичного британца. Я бы на месте британской короны просто разрешил им депутатов, обложил их потом как всех и сказал бы: ну все, платите деньги. За что боролись, на то и напоролись.

Однако у многих социалистов-радикалов позиция постепенной борьбы чисто законными парламентскими методами вызывала изжогу. Они призывали к разным насильственным в той или иной мере действиям. Например, к созданию групп заговорщиков, которые скинут правительство и установят социалистический порядок со справедливыми, с их точки зрения, законами, налогами и правилами жизни. Например, с общественной собственностью на всевозможные заводы, на землю и так далее. Другие доказывали, что это у вас получится не социализм, а просто государственный капитализм. А на самом деле нужно, чтобы все средства производства коллективно владелись конкретно теми, кто на них, собственно, работает. Например, коллективом рабочих, тем же профсоюзом, чтобы они там избирали правление завода, голосовали за то, какая должна быть продукция, что производить, по каким ценам, куда продавать и так далее. Их стали называть анархо-коммунистами или анархо-синдикалистами. И это считается одной из наиболее левых групп в социалистическом движении.

Как нетрудно заметить, особого успеха они с тех пор не имели. Местами что-то такое происходило в качестве короткого всплеска, например, после Первой мировой войны, сразу после революции у нас в России, а также в Италии сразу после войны, в 1920–1922 годах. Такое было. Но не прижилось. Почему, Ауралиен, почему?

Наверное, потому что рабочие, если будут голосовать, что производить и как, то им надо иметь, наверное, экономическое образование и работать не рабочими, а экономистами. Откуда они знают, что им производить и как им производить? И не произведут они то, что, кажется, никому не нужно. Потому что рынок порешал.

Кстати, как раз в XIX веке либералы сформулировали, они сформулировали несколько раньше, но популяризировали идею про невидимую руку рынка, которая все оптимизирует, и все будут получать то, что они сделали, и то, как они преуспели в жизни и пошли к успеху.

Среди социалистов, сформировавших в то время так называемый Интернационал, начались споры по поводу этих различий. Например, был такой Малатеста, итальянский анархист, который доказывал, что нужно обобществить не только средства производства, но и продукт, который мы производим. При том, что ранние социалисты как раз до такого не доходили. И вот с Малатесты и его сторонников идет «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Малатеста доказывал, что вместо того, чтобы путаться в разборе, что делаю я, что делаешь ты, давайте все будем работать и все, что наработаем, вместе объединять. И тогда каждый будет давать обществу все, что ему посильно, пока не будет произведено достаточно для каждого, а потом каждый будет брать все, что ему надо, ограничивая свои нужды только теми предметами и продуктами, которых еще не в избытке. Вы поняли, к чему это приведет?

Все нагребут и никто ничего не будет делать.

Да. Я ничего не буду делать, пусть работает Малатеста, раз он такой умный. А продукты будем делить мне побольше, потому что у меня аппетит большой, а Малатеста пусть сидит на диете, ему полезно. Понятно, что такой подход тоже имеет свои недостатки. Из-за этого Первый интернационал ничего особенного и не достиг. Потом были и Второй, и Третий, и даже Четвертый, и Второй с половиной. Но это все уже не так интересно для нас.

Поговорим лучше о более практических предложениях левых идей. О социальной демократии. Социальная демократия стала синтезом идей, с одной стороны, социалистов, а с другой стороны — части умеренных либералов. О том, что, хотя общественная собственность на все средства производства может быть и излишня, но по крайней мере часть жизненно важных необходимых отраслей нужно либо национализировать, либо, по крайней мере, обложить большим количеством ограничений.

То есть у них получалась с точки зрения социальной скорее либерально-демократическая платформа, когда все голосуют, все имеют равные права, никого не поражают только потому, что он не той национальности или родился не в этой стране, а с другой приехал. А с другой стороны, в экономике у них сильно смешанный уклад. Хотя и подразумевается ведущая роль капитала, он стреножен по рукам и ногам всякими законами, профсоюзами. И в итоге это вылилось в так называемый скандинавский социализм, в котором Ауралиен живет. Ауралиен, как тебе скандинавский социализм?

Налогов много плачу, а так норм.

Ну вот. То есть проблема в том, что квинтэссенция социал-демократических идей, до которой дошли в скандинавских странах… Это, можно сказать, практически во всех скандинавских странах в расширенном трактовании, то есть включая Финляндию и Исландию. Причем в Исландии, например, с точки зрения социальной она скорее правая, чем левая. Там все сравнительно консервативно.

Там даже фамилии не выдают.

Да, да. Все как в древние времена.

И на языке даже говорят древнем.

Да, очень архаичном. В целом у них там все как-то так более посконно-домоткано по сравнению со Швецией. Они живут по старинке. Тем не менее экономически они исповедуют вот эти социалистические воззрения, которые объединяют, во-первых, так называемое государство благоденствия. Но это не совсем корректный перевод. Это скорее государство пособий. Но это звучит уж очень скучно.

Как оно по-английски? Welfare state, да.

Welfare — это благосостояние, но вообще это обычно означает именно пособия какие-то. То есть это означает, что платятся пособия на безработицу, чтобы вы воровать не пошли, на детей, чтобы вы не голодали в декретах, на всякое образование тоже пускаются деньги и субсидии. Но образование часто бесплатно.

Я говорю: бесплатно оно для тебя, а для государства не бесплатно.

Ну понятно. На деньги, налоги платишь.

Таким образом, да, субсидируется, по сути, из денег налогоплательщиков. Исповедуются общественные принципы солидаризма и эгалитаризма. То есть все, предполагается, должны жить примерно одинаково. Это законом не ограничивается, это просто, во-первых, налогами таким образом корректируется, а с другой — чисто за счет общественных настроений и идеологии достигается.

Настроения общественные на самом деле примерно такие и есть. То есть люди здесь, скажем так, высовываться особо не высовываются. Даже если ты очень богатый человек, ты, скорее всего, не будешь разъезжать на каком-нибудь Maybach по центру Стокгольма и строить себе, я не знаю, дворец, загородную виллу. Понятное дело, что дворец, загородная вилла у вас, скорее всего, где-то будут, но они где-то будут далеко.

Далеко, и их не видно.

То есть показательного такого потребления люди здесь стараются избегать. Так что да.

Ну и, кстати говоря, вообще-то в Швеции все друг друга на «ты» называют. То есть вне зависимости от возраста, социального положения и так далее.

Я говорю, это просто так принято.

Ну вот, да. Такая идеология хорошо легла на скандинавское мировоззрение.

Глядя на все эти процессы, происходившие в XVIII–XIX веках, а также и в XX-м, многие люди испытывали неприятные ощущения пониже поясницы.

Припекало.

Да, и хотели вернуть, как я уже сказал, все взад. Их положено называть реакционерами. Реакционеры — они потому, что хотят обратить некие нововведения, которые им не по нутру, и вернуть некий когда-то бывший статус-кво, который они считают за доброе старое время.

Традиционно реакционеров относят к правым, причем даже скорее ультраправым. В отличие от консерваторов, которые просто правые, которые хотят, чтобы все было, как оно сейчас есть, не надо никаких новаций, реакционеры как раз хотят сделать не то, что без новаций, а наоборот — с очень даже старыми принципами, которые они вернут.

Реакцией называлась совокупность политических процессов после Французской революции, а также революций, которые происходили в первой половине XIX века. Мы, например, революцию в Венгрии подавляли. За что они нам сердечно признательны до сих пор. В кавычках признательны, понятное дело. Каждый раз приезжаешь, едешь на какой-нибудь guided tour, и там в обязательном порядке начинают рассказывать, как нехорошие русские приехали на танках и все тут разогнали.

Это не тот раз, это был еще предыдущий.

Это мы в XIX веке, когда они отделялись от Австрии, приехали не на танках, а на конях и их усмирили. В общем, короче, старые добрые традиции разгона революций венгерских.

Да, из лица не уходят.

Да. Не пражских, а венгерских. Пражских мы потом отдельно еще разгоняли.

И реакционеры вообще себя обычно так не называли. Они там назывались какими-нибудь лоялистами, роялистами, еще кем-нибудь таким, добрыми католиками в некоторых местах тоже. Хотя бывали и противоположные примеры, когда, например, Муссолини заявлял, что фашисты — это реакционеры, мы все вернем в доброе старое время и не стыдимся этого. Он вообще был любитель толкать какие-то потрясающе беспутные речи.

Интересно и то, что нацистская Германия при всем своем внешнем модернизме — все эти ракеты, компьютеры, у них там был такой Конрад Цузе, эсэсовец, который компьютеры мастерил. До чего бы он дошел, непонятно, потому что ему пришлось по независимым от него причинам прерывать свою работу. Но в остальном это был потрясающе реакционный режим, который во всем склонялся к доброму старому времени, во многом вымышленному, и проповедовал доведенные до крайности порядки XIX века. То есть сугубый расизм, вплоть до истребления тех или иных, право на жизненное пространство, под которым пилили Африку и Азию, право силы, право на вмешательство в частную жизнь, антилиберализм и так далее.

То есть если бы нацисты пусть не победили, а хотя бы остались в каком-то том или ином виде, то, скорее всего, никаких мощных прорывов, как нам показывают видеоигры про Вольфенштейн, не получилось бы. Было бы нечто вроде такой большой Баварии, только с большим количеством статуй и маршированием по улицам в гейских мундирах всяких. Больше бы ничего не получилось.

Да, почему мы, собственно, говорим про фашизм? Потому что, несмотря на то, что фашизм считается ультраправой идеологией, как и многие ультра-, он очень многогранен и содержит в себе мешанину из всего подряд. То есть там есть и какие-то зачатки социализма, по крайней мере для тех, кто правильной расы, нации и так далее. Есть и сильное влияние либерализма. Хотя они его отрицают в культурной стороне, но в экономической его там полно. С третьей стороны, там есть и некоторые, как бы сказать, даже либертарианские тенденции в виде такого нарочитого социал-дарвинизма, который проповедуется по всей планете.

Другим похожим примером является краснокхмерская Кампучия. Несмотря на то, что она формально считается коммунистической, никакого коммунизма там на самом деле не просматривается. То есть это, в отличие от рационалистического насквозь марксизма, как там его ни назови, а вот эта Кампучия была какой-то скорее нелепой формой фашистского примитивизма. Науку разрушить, грамотных перебить, всех переселить в деревни и заставить жить по каким-то абсолютно нелепым экономическим планам, которые не работают. При этом, например, запрет на религию оправдывался не тем, чем обычно в коммунистических странах, то есть что это опиум для народа, а тем, что Будда же не родился в Кампучии, значит, он плохой, злой. Все хорошие — это кхмеры из Кампучии, все остальные плохие. Поэтому их по башке.

Всех мусульман и христиан они, кстати, без затей убили. То есть коммунистами они там считаются чисто по тому, что их использовали китайцы против вьетнамцев. И потому что Пол Пот в юности когда-то начитался Маркса, понял его как-то по-своему.

Другой показательный момент в том, что если в Советском Союзе все маленькие дети знали про злого дядьку Пол Пота, который ест их маленьких собратьев в Азии, то в США про Пол Пота все были молчком. Никто не вопил про кровавый коммунизм и его жертв до тех пор, пока это было выгодно против кровавого вьетнамского коммунизма. Что там делается у Пол Пота, старались не замечать. Это только потом они вдруг опомнились, когда уже никого Пол Пота не стало.

Так вот, в XX веке произошел очень серьезный сдвиг в этом политическом спектре, поставивший многие идеологии не совсем на то место, на котором они стояли раньше, а во многом даже полностью изменив их внутреннюю суть. Хорошо это видно на примере американского либерализма.

В США под либерализмом изначально понимался скорее вот как это называется — консерватизм. И сейчас они из-за того, что под либерализмом в США уже известны пляшущие негры и бьющие стекла и так далее, стали себя именовать консерваторами. То есть предполагалось, что это будет идеология, которая базируется на христианских, а конкретно кальвинистских ценностях, на отказе от морального релятивизма. То есть все в мире либо белое, либо черное. Никаких там компромиссов нет. Что хорошо, то хорошо. Что плохо, то плохо.

Это упор на частное предпринимательство и вообще частную инициативу, традиционное недоверие к профсоюзам — его, конечно, сломили, сейчас уже ничего не поделаешь, — свобода торговли, но при этом только внутри страны. А у себя — это протекционизм. Чтобы к ним никто ничего не завозил и не конкурировал с честными американскими предпринимателями. А также сильный упор на индивидуализм и традиционализм. То есть на добрую местную культуру, которую нельзя позволить разрушить всяким радикалам, коммунистам, иммигрантам, неграм, евреям и вообще всяким прочим сбродам.

И католикам тоже.

Да. Все знают, что католики — пьяницы и лодыри, они совершенно не подходят под эти идеи.

Из этого вытекает та же самая мысль об ограниченном правительстве. То есть то, что если кто-то хочет… Вот Хантер Томпсон, да, он считал, что если кто-то хочет обложиться дома кучей оружия и автоматов и курить там марихуану, никому не мешая, — это его личное дело. Из-за чего он немножко пободался с американским правительством.

Сейчас эта идеология в США уже либеральной не считается и засунута куда-то в глубоко маргинальные слои. У них есть своя газетка «Американский консерватор», которую читают три с половиной человека, плюс я еще почитываю, где печатаются конгрессмены типа Рона Пола или Пэта Бьюкенена, последние зубры, которые тщетно взывают одуматься и так далее. Но им сейчас ничего не светит просто потому, что изменилась демография. Дело не в том, что сдвинулся политический спектр как таковой, он же не живой. А изменилась именно демография в стране. Потому что большинством вот эти белые американцы, которые считают, что нужно усердно трудиться, по выходным ходить, как Симпсоны, в церковь и не рассчитывать на какие-то там пособия и так далее, они уже в меньшинстве. А в большинстве персонажи скорее латиноамериканского типа, которые считают, что как раз им государство много чего должно, что они могут весьма бурно выражать свое недовольство по этому случаю. Все мы видели, как это происходит. Вот сейчас прям происходит. По ящику показывают.

Вот это пример того, как изменяется значение политического термина. А то, что сейчас называется либерализмом, раньше вообще именовалось у них скорее социал-либерализмом или даже демократическим социализмом.

А социализм в США — это ругательство.

Да. По крайней мере, было. А теперь как-то уже даже непонятно. Оно исходит из того, что государство всем должно обеспечить всевозможные пособия. Что идея того, что если ты украл чего-то, то тебе надо в тюрьму, — это плохо. Вместо этого тебе надо назначить пособие, чтобы ты не воровал, и тогда ты, наверное, будешь хорошим. Что вы не можете выгнать бомжей со своего подъездного пути к дому, потому что это не ваша территория, а городская, а город не разрешает никого выселять. Часто, кстати, они ссылаются на выселение индейцев и говорят, что видите, как плохо получилось в тот раз. Бомжи — это новые индейцы.

При этом они как-то упирают уже не на свободу слова, которая когда-то считалась столпом американской идеологии, а скорее на свободу комфорта. То есть чтобы всем было удобно и чтобы никто не делал так, чтобы кому-то было неудобно. Из этого уже вытекают ограничения свободы слова, когда президенту США отрубают телетрансляцию, в твиттере ему навешивают плашку «Политрук врет», и считается, что так надо для общественного спокойствия.

Индивидуальные свободы совершенно перетекли из старой идеи, что вы свободны как угодно работать, зарабатывать, налоги будут низкие, чисто так, на необходимое, делайте что хотите, процветайте, если вы способны, если не способны — значит, очень жаль. Теперь предполагается, что свобода — это свобода себя идентифицировать как штурмовой вертолет и требовать себе на этом основании посадочную площадку в школьном туалете специально спроектированную.

Вертолетно-нейтральный туалет.

Да, что-то вот такое. Как это так вышло, многие американцы до сих пор не могут себе объяснить, но вот видите, как вышло. Как-то так получилось.

С другой стороны, в России тоже все по-своему вышло самобытно. Потому что у нас с победой революции теоретически становился левый режим. Но вот какой именно левый и насколько левый, это было часто не очень понятно. И часто ты понимал, какой именно режим, уже где-то пиля деревья далеко. Потому что вскоре после образования Советского Союза, даже чуть раньше, в 1921 году, началась так называемая левая оппозиция.

Левая оппозиция во многом исходила из того, что, во-первых, Советский Союз сам по себе не принципиален, а принципиальна мировая революция. Во-вторых, из того, что нельзя превращать партию в закрытую корпоративную структуру и нужно больше в нее привлекать население, также разрешая беспартийным занимать всякие ответственные посты. Возглавлял их Троцкий, а также некоторые другие примкнувшие, типа Пятакова, Радека, болгарина Раковского и еще некоторых. С ними вела борьбу группа из Сталина, а также Зиновьева, Каменева и еще некоторых. И в итоге их забороли, приступив к построению социализма в одной отдельно взятой стране. Этим лозунгом стали подменять вот эту вышедшую из употребления теорию про мировую революцию.

Обратите внимание, что произведения, скажем, 20-х годов упирают на то, что мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем. Там же у Гайдара в «Военной тайне» такой посыл. А вот в «Тимуре и его команде», которая про 30-е годы, там уже совсем не то. Там про борьбу с японцами на Халхин-Голе, про инженеров, то, что надо получать железобетонную специальность, помогать старушкам пилить дрова и так далее. Революции никакие пока не нужны.

И в целом в идеологии восторжествовал сталинский ампир: всякая монументальная пропаганда, летающие мегасамолеты и дирижабли, покорение полюса, все тогда угорели по летчикам-полярникам. А мировая революция стала восприниматься как левацкий уклон, болезнь левизны в коммунизме и так далее.

Потом уже к 30-м годам сформировалась правая оппозиция, которая была недовольна политикой Сталина по форсированной индустриализации и коллективизации деревни. Которая считала, что необходимо пойти на рыночные уступки крестьянам и заинтересовывать их в том, чтобы они выращивали хлеб и сдавали государству. Их всех тоже в итоге поставили к стенке. В 1934–1937-м, кое-кого достреливали до 1939-го. И как бы сталинизм сформировавшийся стал менее левым, чем троцкизм, который убежавший за границу Троцкий до самой смерти педалировал в Испании, Латинской Америке и еще кое-где.

Так вот получилось, что когда в стратегиях от Paradox Interactive сталинизм почему-то считается крайне левой идеологией, я не знаю почему. Что они имеют в виду под крайне левой. Сталин, наоборот, был весьма правый по социалистическим меркам.

Потом постепенно, с эпохой застоя, социализм стал еще менее революционным у нас. Вступив в пору развитого социализма, он стал очень консервативным. То есть если в 20-е, 30-е годы еще какие-то конструктивизмы и авангардизмы приветствовались, и Маяковский писал лесенкой про то, что нигде, кроме как в Моссельпроме, то к 60–70-м годам уже все стало очень так чинно, почти как у американцев, в принципе. То есть такая как бы изнанка получилась их общества белого заборчика, только с немножко другими акцентами.

Да. А потом, когда наш коммунизм приказал долго жить, у нас теоретически начался либерализм, невидимая рука рынка и так далее. Вроде как у власти должны были появиться левые либералы, раз они за свободу. Но увидели мы совсем не это. А то, что госпожа Хакамада советовала учителям и врачам, где-то там бастовавшим, собирать грибы в лесу. Питаться таким образом. Если бы Муцуо Хакамада знал, какая у него будет дочь, он бы, наверное, совершил сэппуку раньше, чем породить ее.

И сейчас у нас наблюдается такая удивительно деидеологизированная политика, в которой сказать, кто левый, кто правый, абсолютно невозможно. Какие-то там ошметки названий остались, типа Коммунистической партии. Почему она коммунистическая, вряд ли смогут объяснить даже в ее Центральном комитете. Какую идеологию исповедуют другие парламентские партии, я вам не могу сказать. Какую-то. Левая она или правая — не знаю, наверное, центристская. Вот такой получился интересный поворот.

Я думаю, это почему? Потому что за XX век страна получила, и общество, я имею в виду, получило передозировку идеологизации. И сейчас поэтому она такая подчеркнуто неидеологизированная. А в США почему-то все пошло по совершенно другому пути. Они идеологизировались по самое не могу. И сейчас полстраны готова убить другую половину. Это как бы ненормально, с моей точки зрения. Но посмотрим, что это выродит.

Да.

Вот так вот пляшет политический спектр в последние десятилетия. Чем все это закончится, мы вам сказать не можем, но, думаю, будет интересно. Посмотрим, к чему оно приведет.

И на этом, я думаю, будем заканчивать.