Hobby Talks

В этом выпуске мы рассказываем о Карле Густаве Маннергейме - о кадетском корпусе и Николаевском училище, графинях и лошадях, дотах-миллионерах и шюцкоре, Зимней войне и коктейлях Молотова.

Транскрипт

Транскрипты подкаста создаются автоматически с помощью системы распознавания речи и могут содержать неточности или ошибки.

Доброго времени суток, дорогие слушатели! В эфире 343-й выпуск подкаста «Хобби Токс». С вами его постоянные ведущие: Домнин и Ауралиен.

Спасибо, Домнин. Итак, Домнин, о чем же мы будем сегодня?

Мы поговорим о такой знаковой персоне Российской империи, Финляндии, Зимней войны, Второй мировой войны, Гражданской войны в России, русско-японской войны и исследования Центральной Азии. Кто же это такой? Карл Густав Эмиль Маннергейм.

Как можно догадаться из его имени, он не финн.

Он не финн, да. Его иногда… Понимаешь, он себя сам называл Густавом просто. Карлом Густава назвали в честь одного из его предков, а он, чтобы отличаться, велел называть себя просто Густавом. Финны его называют Куста. На свой манер. Куста.

Да, но сам он был, разумеется, швед, вообще говоря.

Судя по имени, да, тут без вариантов.

Да, первую где-то половину своей жизни он к финнам относился как к жалким, уничтоженным личностям. И когда его, например, сестра София отправлялась в Тавасты, хотела там изучать культуру и язык финнов, он презрительно сказал, что она поедет к чухонцам и будет их изучать. С его точки зрения, изучать надо было, если не русских, к русским он тоже относился так-сяк. То есть политика русификации у него понимания не находила. Он считал, что раз уж кого-то там изучать, так надо изучать шведов, как они и сами. Но поскольку изучать шведов бессмысленно, если ты сам швед, значит, немцев можно тоже.

Он был человеком очень сложным, он был человеком очень многослойным. То есть, с одной стороны, он был лично знаком с императором Николаем и испытывал к нему самые теплые чувства, но при этом его как военачальника и политика не очень ценил.

Как помазанника — да, как человека практического — нет.

К финнам, видите, он поначалу относился вот так пренебрежительно, но при этом в итоге стал финским национальным героем, которого там до сих пор все почитают. Чего у них там только нет в честь Маннергейма названного.

Ну да, я вот как раз туда еду проверить, что там у них только не названо именем Маннергейма. Есть у них дом-музей, планирую попасть в него, поглядеть, как он там жил.

Вот, так вот, да, судя по карте Хельсинки, там в честь этого Маннергейма чего только нет: и памятники, и улицы, и всё что угодно. Любой каприз. Очень почитают мужика.

Про нашего Карла Густава, да?

Да, нашего.

Нашего!

Да, я-то могу со всех сторон говорить, что он наш. Теперь-то. И русской, и шведской.

Да, да. Так вот, Маннергеймы вообще-то начинали не как шведы, а как голландцы. Так что, если бы ещё у нас был какой-нибудь голландец третий, то он бы тоже мог высказаться.

Поймался, да.

Значит, из Голландии в XVII веке вышел его прародитель Хинрих Мархайн. Этот самый Мархайн по каким-то причинам выехал в Стокгольм, вроде как, по профессиональным тоже, и там обосновался. Через некоторое время он так там хорошо зажился, что его семейство приняло деятельное участие в так называемом секвестре.

Вот Ауралиен в Швеции живет, изучает. Он нам может, наверное, сказать, что такое был секвестр такой у них в XVII веке.

Секвестр? Что за секвестр? Ну-ка расскажи ты.

Когда их очередной король постановил земли, выданные дворянству, все прибрать в основном обратно. Поэтому Карл XII в книжке Толстого про Петра I говорит: «И вот ради них мой хестер разорил дворянство». Так вот, чтобы разорять дворянство, всякому королю, как показано, например, французскими королями Филиппом Красивым и Людовиком XI, нужно иметь под руками слой незнатных, но талантливых негодяев. И вот как раз в эту группу и вступили предки Маннергейма. Тогда им самим за успехи в секвестировании выдали всевозможные плюшки, и они сделались дворянами Маннергеймами, чтобы фамилия звучала как-то более красиво, более по-дворянски. Потому что в Швеции вообще дворяне любят длинные фамилии, типа там Юлленшерна, Аксеншерна, вот это вот, что-то такое.

Да, а Мархайн — это как-то очень по-крестьянски звучит.

Таким образом они обосновались в Швеции. Из Швеции они попали на территорию Прибалтики и Финляндии, которые тогда были шведскими.

Когда в ходе наполеоновских войн, как гласит исторический анекдот, звуки очередной русско-финской войны, развязанной по дурости, в Стокгольме были слышны во дворце, где сидели и беседовали Александр с Наполеоном, Наполеон говорит такое: «Что-то женщины все бегают и вопят вокруг». Он говорит: «Да это тут, мол, за Финляндию битва идет». Он говорит: «Чего женщин-то зря пугаете? Отберите у них Финляндию, и всё». Вряд ли это дело было именно так, но факт в том, что Финляндию отобрали, и Финляндия оказалась в составе Российской империи, но при этом в составе таком очень условном.

То есть, например, когда Польшу мы в последний раз попилили в третий раз, у нас как бы получалось, что королем польским просто считается русский царь. Потом, после очередных восстаний поляков, это их королевство отменили, де-факто ввели просто русское генерал-губернаторство, а в титул русского самодержца вошло «царь польский».

Так вот, а с Финляндией было всё совершенно наоборот. То есть у них был, например, свой отдельный сенат, то есть правительство. И Александр I, например, говорил, что Финляндия — это не территория, Финляндия — это государство. Он считал, что это просто уния такая, что он просто одновременно царь Финляндии. У них там была своя денежка, кстати, финская марка.

Между прочим, да.

Выборг тогда же мы им передали, потому что было объявлено, что де-юре Выборг — это часть Финляндского великого княжества, или как они там у нас назывались, я уже забыл, и типа вот она должна быть там, хотя всё равно под сюзеренитетом русского императора.

Доходило до того, что, например, в Первую мировую войну финны участвовали знаешь где?

Где?

На стороне кайзеровской Германии.

Это как это?

В составе 27-го егерского батальона.

А вот так это. А у них не было там никакой мобилизации на войну. Они вместо этого добровольцев навербовали и отправили к немцам.

Понятно.

Да, этот 27-й егерский потом Маннергейму сильно пригодился после революции уже в качестве источника кадров.

Вот частью из-за такого вот странного двусмысленного положения, частью из-за общей медлительности, скажем так, местного социума, там какие-то националистические идеи начали оформляться только в конце XIX века. Причем, что характерно, оформляли их вовсе не финны, которые сидели по хуторам, ловили лосося и делали граавилохи, а внезапно главными заправилами финского национализма были шведы, вроде Маннергейма.

Надо сказать, что Финляндия, конечно, на тот момент представляла собой очень небольшое, скажем так, государственное образование. Потому что сейчас-то в Финляндии живет пять миллионов человек, если кто-то вдруг не в курсе. Эта страна, по сути, очень небольшая. А в те времена, я так подозреваю, что там народонаселение было человека миллиона два от силы. Это надо учитывать, что это далеко не все финны. Многие — это русские и шведы. Многие русские, шведы.

Шведский до сих пор в Финляндии считается государственным языком наряду с финским, при том что самих шведов, по-моему, только 5%.

Да, самих шведов 5%, но детишки изучают шведский в школе, и до трети населения, по крайней мере, понимает шведский. Насколько мне, по крайней мере, известно. Вот заодно съезжу и проверю, кто там по-шведски у них разговаривает.

И, по сути, страна представляла собой небольшое государственное образование, которое на юге в основном развито, а на севере леса, по сути, ничего не происходит. Кроме саамов, там никто не живет на совсем уж крайнем севере. Так что чего ожидать тут каких-то непонятных националистических движений, если там, собственно, по сути, народонаселение занимается тем, что выживает? То есть оно занимается сельским хозяйством, ему вообще не до национализма и самоопределения, в общем-то. Так что да, понятное дело, там сборная солянка будет всех этих, скажем так, околодворянских товарищей, которые в том числе будут в большом количестве иностранцами.

Потому что, опять же, нужно понимать, что для Европы XVI–XVIII века это совершенно обычная практика. Например, вот шведская королевская династия Бернадоты, на минуточку. Внезапно французы.

Да, внезапно французы, потому что первым основателем этой династии был маршал Бернадот, наполеоновский маршал, который в 1818 году сюда прибыл с целью сделаться здесь королем. До этого были шведы, а тут, пожалуйста, этнические французы теперь у нас. То есть вся вот эта публика дворянского такого достоинства была очень немногочисленна, очень компактна и свободно перемещалась между странами. Чему, опять же, способствовало во многой степени то, что люди говорили примерно на одних и тех же иностранных языках, на нескольких чаще всего.

Да, французский, немецкий, английский — вообще легко. Практически кто угодно из образованных людей мог на них изъясняться. Естественно, при таких условиях вы можете ехать практически куда угодно и там заниматься своими дворянскими делами. Если вы при бабле, при образовании, почему бы и нет. И вот, пожалуйста, этим как раз объясняется то, откуда взялись все вот эти многочисленные иностранцы, шведы, русские в Финляндии. Ничего удивительного в этом нет.

Так вот, к сожалению для благородного дворянства, про которое исчерпывающе объяснил Ауралиен, всё-таки XIX век — это уже не те времена, и дворянство начало понемногу ползти по швам.

Так.

Поэтому Маннергеймы в XIX веке уже были не те. Его папа промотался весь, имел карточные долги и скандалы и тому подобное. Дедушки там тоже, прямой, двоюродный, тоже кое-кто нахулиганил. Поэтому Маннергейм начинал со сравнительно стесненных обстоятельств. Там кое-как спасли оставшиеся активы семейства, распихав: что-то переписали на свойственников, что-то на маму, что-то на тетю. Кое-как вот так распихали, чтобы не всё отобрали.

Папа Маннергейма уехал в Париж, мама Маннергейма сразу после этого умерла. Так что Густав был предоставлен самому себе, а также стал главной болью для многочисленных своих дядюшек. Дядюшки у него были в основном, причем не дворянские, самые что ни на есть буржуазные, поэтому они всячески его пытались наставить. Они укоротить его не могли, потому что не имели над ним прямого контроля. Укорочение было в основном такое: «Дядя, дай денег». — «Племянник, что ж ты опять водился с людьми безнравственными, которые ввергли тебя в пучины греха. Ну ладно, вот тебе 200 рублей, чтобы я тебя не слышал ещё два месяца». Как-то так.

Он пытался некоторое время и своему папе тоже писать. Помнишь, была та карикатура из Punch, где сын пишет отцу телеграмму на последние гроши: «No money, not funny, sonny». Мой отец еще очень любил вторую часть этой карикатуры, где приходит ответная телеграмма: «How sad, too bad, dead».

После этого он, собственно, к дядюшкам-то и пошел. А перспективы у молодого Карла, нашего Густава, были следующие. Он преисполнился страстью стать блестящим военным и поэтому поступил в Финляндский кадетский корпус. Было такое у них.

Да, было такое. Он был, правда, расположен… Ну вот есть такой город Хамина, вот там, собственно, этот корпус и расположен. Конечно, Финляндия небольшая, но всё-таки это не Гельсингфорс, не столица, а довольно суровое такое место. И порядки там были тоже очень суровые.

Если почитать документы, которые оставлены с тех времен в этом самом корпусе, в местном кондуите, куда записывали всякое, про него понаписано чуть ли не через строчку.

Отличился.

Всевозможное: выдал письменное задание приятеля за свое, растратил деньги, разговаривал на уроке, шумел во время урока танцев, проявлял лень и невнимательность, при сигнале общего сбора выпрыгнул в окно, шумел в больнице, матерился в классе, посажен на двое суток в карцер за это, вместе с другим избил младшекурсника.

Понятно.

Короче, в общем, такой был…

Шебутной был.

Да, шебутной товарищ. Дядюшка Альберт его, по маме как раз, который всячески пытался его увещевать и доказывать, что всё это добром не кончится. Но, короче говоря, Карлу, нашему Густаву, стало скучно.

Слушай, я правильно понимаю, что кадетский этот корпус был российско-имперский?

Конечно.

То есть ты всё читал по-русски, там что написано было?

Да.

Понятно. Наш человек, короче.

Да, он по-русски нормально, очень хорошо даже говорил. У него был, конечно, акцент, но всё равно. Ему там было, в общем, не сладко, тем более что он, знаешь, тяготился этим захудалым, с его точки зрения, кадетским корпусом. Он хотел попасть куда-нибудь в Петербург или хотя бы в Хельсингфорс, тогда так назывался Хельсинки.

Хельсингфорс, по-шведски он называется, да.

Ну вот, да, всё, видишь, называется.

И в итоге кончилось всё тем, что он то ли умышленно, то ли, может, просто загуляв, в 1886 году, в апреле, подсунул себе в койку манекен вместо себя и уехал в город, чтобы провести ночь в пьянстве и разврате. На следующий день за ним пришли, взяли его под рукава, повели обратно и объявили, что давеча его дежурный офицер, капитан Хедлунд, обнаружил, что его нет, а там манекен лежит. И его выкинули из корпуса и заодно выслали из города.

Ух ты, лихо.

Да. Через много лет, уже командиром 2-й гвардейской кавалерийской бригады, генералом, он отправился по приглашению такого же гвардейского литовского полка на какую-то там пьянку. И там генерал уже Хедлунд поднял тост и сказал, что вот, Маннергейм как прославляет Финляндию, генералом стал. А Маннергейм тоже поднимает стакан и говорит: «И вот благодаря генералу Хедлунду, который меня выкинул тогда из кадетского корпуса, я сюда и попал».

Короче говоря, вылетев из корпуса, он опять повис на всевозможных дядях и тетях, которые стали его куда могли пихать. Они вообще-то сразу говорили, чтобы он бросал эту военщину: с его характером это явно не то, что ему надо. Предлагали ему идти в инженеры, потому что как раз был период первой индустриализации в России. Инженеров как раз не хватало. Но он сказал, что в инженеры не хочет. Вместо этого он стал мотаться, опять же, по протекции разных очень дальних родственников и товарищей.

Именно в этот период Маннергейм как раз и получил вот эту склонность везде заводить связи, пролезать без мыла и по протекциям везде чего-то получать.

Некоторое время он помаялся по разным кавалерийским лагерям, которые его, кстати, сперва ужаснули, потому что они открыли ему, как выглядит система жалованья в русской императорской армии.

Неприглядно она выглядела.

Неприглядно она выглядела. Жалованье подпоручика составляло от 500 до 600 рублей в год. Ротмистр, чтобы до ротмистра добраться, надо было прослужить там иногда лет 15, получал 600–700 рублей. То есть разница не сильно большая. Полковник получал 4000 рублей, но из этих 4000 ему меньше половины на самом деле доставалось. А всё остальное нужно было сдавать на бесконечные пьянки, гулянки, лошадей, парады, ещё там чего-то.

Как будто в Средние века.

Вот. И сам Маннергейм получал на руки 200 рублей в год. И из этого ему надо было покупать всё платье, лошадь, содержать их в надлежащем виде. Это надо было ещё оплачивать услуги конюхов и тому подобного, офицерские пьянки, представительские расходы, офицерскую кассу, чего-то там ещё. Короче, нет ничего, никаких денег.

Как ты думаешь, Ауралиен, а что так плохо-то платили офицерам царской России?

Смысл был в том, чтобы в офицеры шли только помещики, у которых основа дохода — это их поместье, то, что им приносит. Чтобы какой-нибудь там разночинец или выслужившийся из солдат не мог физически служить и был бы вынужден подать в отставку.

Слушай, а смысл тогда идти в офицеры, если денег там нет, могут убить? А какие плюсы у этой работы?

Вальсировать, говорить: «Мадам, разрешите вам впендюрить?» И жевать французскую булку.

Да, это какие-то были идеи времен начала XIX века, когда они еще работали, но они у нас застряли, вон видишь, до Первой мировой войны. Это при том, что, кстати, Первая мировая война показала, что в ее начале дворянство среди офицеров было меньшинством. И то из этого дворянства, если вычесть всевозможных ханов нахичеванских, бурятских, калмыцких казаков, а оставить именно то, что предполагается под русским дворянством, то там вообще будет три с половиной человека. Это несмотря на вот эту политику. Как видите, она даже этого не делала.

В общем, по протекции ему удалось в итоге попасть в престижнейшее Николаевское кавалерийское училище. Потому что он через одного из своих свойственников с начальником этого училища сумел выйти на связь. Николаевское училище — это замечательное место, куда принимали только дворян, у которых были всевозможные предки не ниже генералов и так далее и тому подобное. Все там говорили по-немецки и по-французски, рисовали, пили и плясали. Училище инспектировали великие князья и лично государь-император. И, разумеется, там царила махровая дедовщина. Куда же без нее?

Да, где Маннергейму регулярно прилетало за то, что он шведский супостат. Говорит с акцентом, так сказать. Если ты говоришь как-то не так, как мы, значит, ты какой-то не такой, и что-то с тобой не так. Получи по рылу. Без затей.

Да. То есть там была такая система, что первогодки считаются зверьми, а второгодки — они типа корнеты. И по одним лестницам можно ходить только корнетам, а по другим — зверям. И в курилке тоже можно корнетам с одной стороны, а зверям с другой. Композитор Кюи там же учился, он рассказывал, что бренчал ночами дедушкам на пианино, и поэтому они его не били. Вот Маннергейм на пианино не умел, поэтому его там били всем подряд. Но, надо понимать, он задавал задачи. Он просто сам стал потом старослужащим и сам стал бить молодых.

Короче говоря, выучившись в этом самом Николаевском военном училище, он в итоге добрался до кавалергардов. Кавалергарды — это как бы конная гвардия, по сути, получается. И он с кавалергардов начал корнетом, самый младший, типа прапорщик, чин, и в итоге стал генерал-лейтенантом. Когда я говорю, что он был генерал от кавалерии, это он уже в независимой Финляндии стал командовать, тогда он сам себя назначил.

Произвел в генералы.

Отправился он поначалу служить в Польшу, где ему страшно понравилось. Потому что в Польше было весело. В Польше простор, гулянки всякие с поляками и так далее.

Симпатичные полячки.

Да, симпатичные полячки. Он к полячкам потом еще вернулся. Потом его отправили в этот самый Кавалергардский полк в Питер, собственно, и там он пошел торговать лошадьми в частности. Он деньги добывал во многом торговлей лошадьми, потому что в Питере, к примеру, подходящая для той же кавалергардской части лошадь стоила раза в два-три дороже, чем если отъехать там на сто верст. Вот он, собственно, этим и занимался. Кстати, в своих мемуарах, которые я у него прочел, что-то он там про это ничего не пишет. Как-то скромно умолчал.

Кроме того, он начал заниматься устроением конных бегов. То есть он своих лошадей выставлял в качестве участников скачек и даже иногда сам был жокеем, потому что он хорошо умел ездить верхом. И таким образом выигрывал призы. А призы были неплохие, там по тысяче рублей где-то.

Ух ты.

Да, это позволяло ему кое-как жить, потому что, как я уже сказал, на это паршивое офицерское жалованье там можно было только ноги протянуть с комфортом, больше ничего.

Он женился с этой же целью.

В смысле, чтобы поднял бабла, пошли на лад дела? Или как там было в рекламе?

Да, он женился на дочери генерала Арапова, Анастасии Николаевне. Это была его единственная жена. Единственная не потому, что он ее очень любил и хранил ей верность, а просто потому, что в другой раз такую дурость он решил не совершать.

Да.

Короче, брак этот у него был такой — шаляй-валяй, чисто из-за приданого. Жену он не любил, жену он именовал фантастически ленивой и непригодной ни к какой реальной деятельности. Кончилось всё это тем, что после многолетних скандалов она от него без спроса убежала, все свои имения и активы продала и перелила в банки.

В офшоры.

В офшоры, а сама оказалась где-то в Сибири сестрой милосердия. Потом еще к нему вернулась, рассказывала охренительные истории, как она там была выкинута в сугроб со сломанной ногой и сама себе ее забинтовала, выползла и с трудом спаслась. Короче, семейная жизнь очень не удалась. Но Маннергейма это не сильно смущало, потому что он в 1895 году…

В 1800… В 800, разумеется, в 800.

В 1895 году он повстречал графиню Елизавету Шувалову. Причем Шувалова была по мужу, а так она была Барятинская. То есть там совсем древняя аристократия. Графине Шуваловой было в 95-м 40 лет. Сам он, напоминаю, 67-го года рождения. То есть ему еще, по-моему, толком и 30 не было, да? Получается, 29 ему вроде как.

Да, в общем, он встретился с такой милф, с этой самой Шуваловой, и стал с ней спать.

Чего бы и нет, собственно.

Да, чего бы и нет, действительно.

Все эти знакомства, которые он производил, в том числе с помощью Шуваловой, привели к тому, что он в 96-м, следующем году, оказался на коронации некоего Николая II и лично с этим Николаем познакомился, и имел с ним, в общем, такие близкие отношения. Правда, вообще про его манеру заводить совсем близкие отношения там рассказывали анекдот, что он как-то раз с каким-то, в Польше еще когда служил, с каким-то генералом по пьяни очень подружился, выпил с ним на «ты». Тот ему подарил дорогую лошадь. И на следующий день он приходит, сидит там в приемной у генерала, перед ним там все, кто старше по званию, прошли. Он последним заходит, а тот говорит: «Чем могу быть вам полезен, господин поручик?» Он говорит: «Что значит полезен? Просто пришел проведать тебя. Мы же с тобой на “ты” пили». Тот такой: «А, да-да-да». И приказывает принести шампанского и говорит: «Теперь давайте пить на вы».

Короче говоря, Маннергейм по знакомству с государем попал в итоге в придворную конюшенную часть, то есть как бы в кремлевский гараж по нынешним представлениям, пополам с какой-нибудь кремлевской танковой базой. Занимался там всевозможными конными делами. Например, ездил по заводам, руководил выведением пород, закупкой лошадей. Он по лошадям был большой специалист.

Но вообще, надо сказать, я почитал про него, в том числе его мемуары: там чуть ли не каждые пять страниц — как его лошадь упала и сломала ему ногу. То одна лошадь упала и сломала ногу, то другая — и вторую ногу сломала, то третья сломала ему колено, четвертая вывихнула ему голеностоп, пятая ещё чего-то. Живого места в итоге не было.

Наконец, да. Как-то раз, например, когда он в Германии был по этому поводу, конскому, он таким же образом колено себе и того. И ему серебряной проволокой колено скрепили немецкие врачи, за что, с одной стороны, русское правительство выложило деньги, которых, наверное, на пять таких колен хватило бы, а немецкий Вильгельм сказал: «Что же вы, блин, какой-то серебряной? Золотой надо было». Уронили достоинство.

Кстати, Вильгельму, в отличие от его двоюродного брата Николая, Маннергейм не понравился. Сказал, что он выглядит как фельдфебель, вообще не похож на императора. Тут надо сказать, что просто Вильгельм был такой травмированный с детства. Его мама всячески его презирала и доказывала, что он ни на что не годен. Поэтому у Вильгельма был такой бзик. Он, как там про него говорили, стремился быть покойником на каждых похоронах и младенцем на каждых родах. То есть факт в том, что он всячески рвался к деятельности и всё пытался делать самостоятельно, не щадя себя. Поэтому у него, видимо, и был такой имидж фельдфебеля скорее, чем царственного самодержца.

Маннергейм же занимался испытаниями бронированных карет для августейшего семейства. В итоге испытания ни к чему не привели, потому что к его мнению не прислушались. Поэтому ничего так никуда и не поехало.

Помимо графини Шуваловой, он еще и трахал Веру Шувалову. Это артистка такая была, она не родственница, просто однофамилица. И приятно жил таким образом, а также много играл в карты. И, правда, часто проигрывал, так что карточные долги там были страшными просто. Настолько страшными, что когда началась русско-японская война, его поначалу не хотели туда отпускать.

Например, он занимался разведкой, а также глубокими рейдами. В частности, его отправляли в монгольские, маньчжурские степи, выдав ему под командование 300 китайских боевиков, которых удалось там навербовать. То есть это были просто местные какие-то незаконные вооруженные формирования, которые ему понравились тем, что они были очень дерзкими, и как-то раз, когда их нагнали превосходящие силы японцев, они от них по степи утекли, потому что были просто лучшими наездниками, чем японцы.

Китайцы ему, кстати, понравились ещё тем, что они все были, в отличие от японцев, большие такие, с мускулатурой, при этом с очень красивой, упругой походкой. Он постарался выработать себе такую же, и потом многие часто упоминали, что у него красивая походка получилась.

Китайцы, надо понимать, имеются в виду северные.

Северные, разумеется. На юге они помельче, да и пожиже. На севере как раз красивые.

После того как он с войны убыл в очередной медицинский отпуск, у него было всяких хворей по жизни полно. Например, одна из самых неприятных — ревматизм. Ему приходилось всё время лечиться в каких-нибудь теплых местах. Например, он в Одессе был, когда Первая мировая кончалась, вот его туда отправили. А кроме того, у него еще был простатит. Я уж не знаю, чем он от него лечился, но простатит был.

У кого его нет, называется.

У меня нет.

Пока, да.

Ну да ладно.

Пока войн никаких не было, его решили отправить в разведывательную экспедицию в Среднюю Азию. Поскольку русско-японская война и Боксерское восстание показали, что Китай начал шевелиться и задаваться вопросом, откуда это взялись эти паразиты, которые лезут со всех сторон. Так что он был отправлен в район современного Синьцзян-Уйгурского автономного округа, чтобы посмотреть, чего как, и через него доехал до Пекина.

По пути он много чего там обнаружил. Например, составил отчет по борьбе с наркоторговлей в Китае. Наснимал много ценных фоток, потому что у него был с собой Kodak. Он с этого Kodak делал фотки. Обнаружил там некоторые совершенно неизвестные до того племена, типа, например, абдалов. Я даже не знал, что такие есть, пока не стал изучать материалы по ним. Оказывается, это какая-то подгруппа уйгуров такая.

После того как он вернулся из этой экспедиции, его приняли в Русское географическое общество. Вот, кстати, об этой его экспедиции почему-то никто не вспоминает ни в Финляндии, ни где. И до Первой мировой войны он оставался в Польше, где он по своей давней привычке тут же завел себе всяких сердечных подруг из числа, например, Любомирских. Графиня Любомирская потом обиженные записи делала по этому поводу.

У графини Шуваловой, кстати, муж помер, и она стала на него давить и доказывать, что теперь-то надо узаконить наши отношения.

Пора.

Да, и поэтому она даже не поехала на Украину на похороны своего мужа, потому что кому он нужен, старый дурак. Разумеется, Маннергейм жениться на ней не стремился, потому что, во-первых, это в 95-м ей был сорокет, а в 905-м ей уже полтос. Как бы немножко того, когда тут есть другие варианты. А с другой стороны, он понимал, что все его эти великосветские знакомства пойдут прахом, которые как бы основа его преуспеяния.

Он к тому времени уже генерал. И в 1914 году, когда он отправился в очередную поездку за лошадьми, он обнаружил, что всех лошадей на заводе кто-то уже купил. Ему говорят: немцы. И вот на этом моменте Маннергейм понял, что, походу, сейчас будет большая заворушка.

И он в составе разных кавалерийских соединений бился в Первую мировую, изрядно там себя проявил. Командовал и казаками, и драгунами. Служил вместе с ханом Нахичеванским и Дикой дивизией тоже. С Брусиловым тоже крепко общался. Это при том, что с Брусиловым они оказались по разные стороны баррикад. Брусилов-то перешел к красным, он даже написал вместе с другими такими же воззвание о том, чтобы все офицеры переходили к красным, потому что, хотя их методы могут вызывать сомнения, идея там прогрессивная. Среди белых, хотя и хорошие люди, идея там совершенно тухлая и ничем хорошим не кончится.

Правда, Брусилов вообще был такой странный. Он, например, как-то одному из ученых, который там попался, жаловался, что обезьян трудно достать для опытов из-за войны. Он говорит: «Так у меня тут есть шпионы, жиды, я их всё равно повешу. Берите для опытов жидов».

Неплохо.

Да. Я удивляюсь, как он с большевиками тогда общался.

Кругом они жиды.

Да, среди большевиков.

Да уж.

В общем, факт в том, что они как раз с ним хорошо дружили. А вот с Духониным они как раз, наоборот, не поладили. Но Духонина потом всё равно убили сразу после революции, так что он не мешал. По его мемуарам, он там здорово ругался с Деникиным и еще там с кем-то. Короче, все чем-то ему там не нравились из будущих вождей белого движения. Хотя я думаю, что это он скорее писал задним числом уже, памятуя о том, как это всё вылилось само по себе в Гражданскую.

Короче, из-за того что он опять приболел, как ревматик, его отправили в Одессу. Потом он вообще написал прошение в отставку. И, побывав на Украине и в Петрограде, поглядев на революцию, поглядев, опять же, на убийство того же самого Духонина, побегав от патрулей, поприкидывавшись шведским гражданином, забывшим свой паспорт на вокзале, и так далее, добрался до Финляндии.

Пользуясь тем, что Февральская революция как бы прекратила монархию как таковую, а если нет монархии, то как бы нет и унии между Россией и Финляндией.

Да. Стали отгребать потихоньку.

Да, и стали потихоньку отгребать. Правда, в Финляндии там, с одной стороны, оставался старый сенат, а с другой стороны — правительство. Правительство было левым, а сенат состоял из более правых граждан. Там одним из заправил был третий президент Финляндии Пер Свинхувуд. Я думаю, по его имени и фамилии понятно, что он не коренной финн.

Да, он швед самый настоящий.

Такой же швед, да.

Пер — это типичное шведское имя. Смотрите оперу «Пер Гюнт». Правда, не шведская, а норвежская, но вы поняли.

Да, смысл тот же.

Короче говоря, Маннергейм прибыл в страну, в которой была такая очень двойственная ситуация. С одной стороны, когда Ленин, выходя из кабинета, увидел сидящую и ждущую его допоздна финскую делегацию, он сказал: «Что вы тут сидите? Вас уже отпустили». С другой стороны, русские гарнизоны, которые присутствовали в Финляндии, никуда не делись. И они были в основном распропагандированы большевиками, потому что, сами понимаете, если вы сидите в гарнизоне, то будете распропагандированы первым, кто будет говорить про мир, возвращение домой и деление земли помещика. А этим занимались главным образом большевики.

Эти гарнизоны таким образом устанавливали связи с местными красными. Красные там были двух более радикальных мнений, но факт в том, что они начали образовывать Красную гвардию. Вот на самом юге страны, где было большинство промышленно развитых местностей и многие из пролетариев были русскими, там как раз сложились вот такие вот красные районы.

С другой стороны, в регионах крестьянских и северных, где были в основном финны, шведы, а также интеллигенция финская, там начали формироваться свои вооруженные формирования, так называемые шюцкоры.

А еще шюцкором их никто в Финляндии не называет, это шведское название. Вообще это означает как бы охранные отряды, то есть такие Schutz. Как бы.

А, шюдскор. Понятно.

Ну вот. В самой Финляндии все их называют либо белые просто, либо белогвардейцы, либо как-то так.

Да. Интересно, что в тех регионах, где доминировали красные, они поначалу формировались под названием типа добровольческая пожарная дружина или что-нибудь в этом духе.

И вспыхнула война, в которой Маннергейм был посажен как бы главнокомандующим этим самым Свинхувудом. Был назначен главнокомандующим — это было очень круто. Только главнокомандующим было пустым местом, потому что никакой финской армии не было. Ну вот Маннергейм и объявил, что финская армия — это шюцкоры.

Маннергейм с самого начала начал топить за то, что новоявленное финское государство должно дистанцироваться как от Швеции, так и от Германии. Но понимания у правительства не сыскал. И это самое финское правительство стало сразу ориентироваться на Германию, запросило у немцев военную помощь напрямую, а у шведов — всевозможную материально-техническую помощь.

То есть, например, в Финляндии действовал экспедиционный корпус фон дер Гольца. В Финляндию уже вернулся тот самый 27-й егерский. Его участников там всячески берегли и назначали на всякие должности как имеющих бесценный боевой опыт в составе победоносной немецкой армии.

И война окончилась разгромом красных, массовой резней. В частности, проводились не только расстрелы красногвардейцев и населения. Например, расстреливали женщин, которые были одеты в брюки, потому что они сочувствуют большевикам. По-любому. Значит, что они обрядились в брюки-то? Поглядите на них.

Выборгская резня происходила по национальному признаку. Там убили всех, кто был ни финн, ни швед. Некоторые из вырезаемых говорили: «Позвольте, я мадьяр». Им говорили: «Нет такой национальности», — и убивали их тоже. Это исторический факт. Там какие-то венгры почему-то были, и их тоже убили. Что вы тут придумываете? Мадьяр-шмадьяр. Где на карте страна Мадьярия? Врет он, режем его.

Короче, были образованы концлагеря, в которых посидели как у красных, так и у белых некоторые. Многие помирали массово: кто с голоду, кто от всяких тифов и тому подобного. Потому что в стране с едой было очень плохо. Кое-какую пищу, главным образом пшеницу, удалось закупить у америкосов и у шведов. Красным кое-что поставляла Красная Россия в той мере, в которой она могла. Но, в общем, жрать было нечего. Цены на хлеб были огромные.

От полного голода и краха Финляндию спасло то, что финны любят главным образом не хлеб кушать, а что?

А что, они любят картошку?

Картошку, конечно. А картошка-то тут растет.

Да. Нормальная. Пшеницу приходится с более теплых краев притаскивать.

В общем, эта самая война получила разные оценки. Сам Маннергейм в своих мемуарах ее называет Освободительной войной. Он доказывает, что это была война против русских, которые пытались обратно загрести.

За всё хорошее против всего плохого.

В современной, более умеренной и взвешенной Финляндии это обычно называется междоусобной войной или братоубийственной войной. Мы тут как бы это, в общем-то, не совсем…

Не совсем за всех, да.

Как бы то ни было, в 1918 году в Хельсинки провели парад победы во главе с самим Маннергеймом. И Маннергейм решил побеждать дальше. Несмотря на то, что его предложение по поводу неприсутствия немцев в стране… Он просто боялся, что сейчас будет не русская марионеточная страна, а немецкая. Вот и всё, чего будет.

Он потребовал, чтобы, раз Германия капитулировала в 1918 году, то теперь договоры все с ней по Версальскому миру недействительны. Этим, кстати, и в Прибалтике руководствовались, когда немцев, которые там воевали за них против красных и которым обещали за это землю, всех выгнали обратно и сказали, что очень жаль. Вы, конечно, молодцы, ребята, но…

Да, как-то так.

На вот этой линии там был такой вот город Петроград небольшой.

Да, затесался.

Да, случайно попался. По этой причине в идеях Маннергейма идти дальше и отбивать у большевиков Петроград сначала очень сильно разочаровались его сторонники из финского правительства, которые говорят: «Мы отбились, война окончена, подписываем мир». Советская Россия даже была готова этот самый мир подписать с какими-то даже очень мелкими территориальными потерями для себя.

А белые говорили, что, как бы, понимаете, вот этот самый Маннергейм… Мы тут уже видим, как Юденич с прибалтами пытался договориться, что давайте биться против большевиков. Они говорят: сперва независимость, а потом будем бить большевиков. Юденич очень возмущался. Подобным же образом белые погорели там во многих других пунктах со своей единой и неделимой Россией, когда на территории этой единой и неделимой вдруг оказалась какая-то донская держава, кто-то там еще. В общем, вы поняли.

И у белых поэтому было такое подозрение, обоснованное, что если Петроград обложить с юга, востока и запада, то с севера, конечно, Маннергейм его возьмет. Потом он им скажет: «Кто вы такие? Я вас не звал. Идите отсюда», — и всё. По этой причине они все действовали вокруг Петрограда кто в лес, кто по дрова, и в итоге ничего так добиться не удалось.

Маннергейм со своими разругался, ушел с поста главнокомандующего. Побывал, кстати говоря, в Англии и во Франции, там пообщался с державами-победительницами. Выслушал от них всякие неприятные слова по поводу подписанных Финляндией ранее договоров с проигравшей Германией. И кое-как там вырулил: мы не с ними, мы их не знаем.

И следующие десять лет он провел, разъезжая по Европе, будучи таким, знаете, как бы посланцем, представителем. То есть у него были должности разные, и в основном он был посланником таким полуофициальным. Но все понимали, что Маннергейм — очень популярный герой войны в Финляндии. С ним лучше, с одной стороны, не ссориться, а с другой стороны — лучше, чтобы он был где-нибудь подальше, с дипломатической миссией. Но не здесь.

При этом 20-е годы в Европе — это вообще такой для милитаристов не самый лучший период, потому что все устали от Первой мировой и ужасов. Все устали от последовавших за ней войн за наследие, гражданских войн. И с началом Лиги Наций все там прямо считали, что сейчас начнется эра невиданного мира. К огорчению Маннергейма, даже Советский Союз приняли в Лигу Наций.

Безобразие какое творится.

Да, в итоге. И поэтому, когда Маннергейм и другие милитаристы говорили, что давайте укреплять оборону и всё такое, ему говорили: «Чего ради укреплять-то, собственно? Войны-то не будет. Зря только деньги просаживаем совершенно». И в 20-х годах всё это было вроде даже близким к действительности.

Но в 30-е годы обстановка, как известно, начала накаляться. Началась ремилитаризация разных регионов. Советский Союз тоже отказался от существовавшей в 20-е годы милиционной системы вооруженных сил. И начали происходить разнообразные комбинации. То есть, например, предлагалась идея коллективной обороны от нацистской Германии, которая по самым смелым советским планам предполагала введение войск в случае чего на территорию Прибалтики, Румынии и Финляндии, чтобы избежать создания на них германских плацдармов для нападения на СССР.

В итоге, как вы понимаете, это всё сработало в Прибалтике, частично в Румынии, где мы отобрали Молдавию. Ну и потом кое-как сработало в Финляндии тоже.

Так вот, в 30-е годы начал беспокоить советскую сторону такой вопрос, что Ленинград находится от финской границы настолько близко, что если из Ленинграда плюнуть, есть нешуточный риск учинить международный скандал, нарушив государственную границу. И вкупе с некоторыми другими мелкими проблемами, типа каких-то островов в Финском заливе, которые фактически блокировали, начались аккуратные предложения о том, что СССР возьмет в аренду эти самые острова в Финском заливе, чтобы Кронштадт обезопасить. Финны отказались.

Маннергейм к тому времени уже восстановил свое положение и стал, правда, не главнокомандующим, а главой Совета обороны. Учитывая, что президент Рюти имел довольно узкие полномочия, фактически из-за авторитета Маннергейма именно он и стал лидером нации.

И, в общем, в октябре 1939 года был поставлен вопрос о том, что границу надо отодвинуть и посуше уже от Ленинграда. То есть предполагалось следующее: что нам отойдет Карельский перешеек, причем, кстати, меньше, чем в итоге отошло, и острова в Финском заливе. Выборг мы, кстати, даже не предлагали нам отдать.

Выборг не предлагать.

Да. Вместо этого мы, соответственно, обещали им вдвое более крупные по территории пограничные земли в Карелии. Проблема в том, что эти земли в Карелии… Ты знаешь, сколько на них сейчас живет человек?

Сколько?

По-моему, нисколько. Может, кто-то и живет, но, в общем, это очень слабо обжитые земли. А тогда тем более. Они были необжитые и где-то там далеко очень. А у финнов тут еще была такая тема, что они построили эту самую линию, как часть своей этой теории с перешейками. То есть изначально там была более слабая линия из пулеметных гнезд. А при Маннергейме как раз там были поставлены так называемые доты-миллионеры. То есть они стоили миллионы марок и были очень хорошие.

Главное, правда, достоинство было не в дотах, а в том, что эта оборонительная система была очень хорошо вписана в рельеф. То есть там, где надо, их прикрывала холмистая местность, озера, леса всякие, чтобы там было не проехать танком, и так далее и тому подобное.

В общем, переговоры ничего не дали. Финны отказались отдавать перешеек вместе с дотами, потому что они опасались, что после того, как мы отберем у них этот перешеек, мы потом просто без помех выкатимся на оперативный простор и устроим Финляндии советскую власть и электрификацию всей страны.

А в этом был, кстати, определенный смысл в том разрезе, что мы-то могли угрожать немецким поставкам стратегических руд из Скандинавии. На такое пойти, конечно, никто не мог, скажем прямо.

Да, да.

Чтобы это всё как-то обосновать, в СССР внезапно обнаружили, что законной властью Финляндии является Финляндская Демократическая Республика.

Ух ты.

Да, и признание Советского Союза перешло к ней. Как бы правительство Хельсинки было объявлено подлыми бандитами, гнездившимися там. Предполагалось, что будет организована Финляндская социалистическая рабочая республика.

Маннергейм всячески топил за то, чтобы биться, тем более что ему обещали свою помощь англичане, на которых он, кстати, в том числе и ориентировался. А Советскому Союзу англичане, наоборот, обещали, что вмешиваться не будут.

Обещали всем всё.

Всем всё обещали.

Предполагалось, что сейчас мы как нападем на белофиннов, их шюцкоры, так все враги там и падут, погребенные многометровым слоем шапок. Но оказалось всё гораздо сложнее. Оказалось, что нет никакого представления о том, как выглядит эта самая линия Маннергейма. Разведка ничего внятного объяснить не могла. Во-вторых, оказалось, что нет поддержки артиллерии. В-третьих, оказалось, что нет нормального обмундирования. Все ходят в буденновках и отмораживают себе уши. Маскхалаты, которые выдаются, плохо маскируют, совершенно не греют, и так далее и тому подобное.

Винтовки СВТ, которые отправили туда, как выяснилось, не выдерживают мороза. Пистолетов-пулеметов практически не было по той причине, что комиссия во главе с Уборевичем, как выяснилось, на конкурсе, где предлагали четыре разных пистолета-пулемета, там от Токарева, еще там от кого-то, все их забраковала и сказала, что, во-первых, слишком высокий темп стрельбы, тысячи выстрелов в минуту, нам так быстро не надо. А во-вторых, что на дистанции больше 100 метров невозможно вести прицельный огонь.

А из чего, хотелось бы понять, возможно вести прицельный огонь на дистанции больше 100 метров?

Из самозарядной винтовки, например. Из пистолета-пулемета ни из какого нельзя вести такой огонь. Принципиально вообще.

Короче говоря, началось. Уборевича там расстреляли. Командира 44-й дивизии Виноградова, который потерял там 5000 человек и всю артиллерию, тоже расстреляли. Его, начштаба и комиссара расстреляли. Всех, короче, расстреляли.

Ну, кого, да, расстреляли.

Назначили вместо этого других. Командующим назначили Тимошенко, Мерецкова, который до этого был, отправили куда-то. Жалко, что его не расстреляли, честно говоря. Назначили туда же Чуйкова, который потом будет в Сталинграде геройствовать. Добавили сил и подтянули там еще кое-какие силы и средства. Например, такие замечательные вещи, как танк Киров. Знаешь, что у нас был такой?

Я знаю, у нас был дирижабль «Киров», а танк «Киров» — такого не видел.

У нас был такой танк СМК, у которого были две башни. Одна спереди, другая еще сзади и повыше. СМК — это Сергей Миронович Киров. И, короче говоря, оказалось, что если вторую башню убрать и поставить нормальную, просто одну, то получится танк гораздо лучше. Его назвали КВ.

Клим Ворошилов.

Клим Ворошилов, да. Он тоже себя хорошо показал. Кроме того, там были такие танки, как ХТ-28. Химические танки, у которых вместо… У Т-28 было две башни, а у него вместо второго орудия там был огнемет, который еще мог распылять химическую какую-нибудь дрянь. Химическая дрянь оказалась не нужной, а огнемет очень хорошо пригодился.

Пригодился огнемёт.

Да, да. Вот как раз чтобы эти самые доты превозмогать.

Ну и еще с финской стороны очень хорошо себя показали, во-первых, коктейли Молотова. Имеется в виду, что это коктейль, которым, собственно, Молотова надо было угостить. Потому что они считают, что главный злодей — это Молотов. Не очень разбирающийся в политике народ. Сами, правда, солдаты это официальное наименование не очень приняли. Говорили просто «огненная бутыль». А мы, понятно, чтобы не вызывать вопросов, говорили, что просто бутылки с зажигательной смесью.

Надо вам сказать, что появились они, конечно, не в Зимнюю войну, как считают финны, а еще в Испании, как импровизированное средство. А может быть, даже и раньше. Но факт в том, что известны стали именно под названием molotov cocktail. И всякие варвары совершенно не понимают, что это финское название. Как бы это против Молотова коктейли. Думают, что это типа злобное русское оружие, изобретенное лично товарищем Молотовым.

И, конечно, снайперы, которых использовали финны, про которых там какие-то немыслимые совершенно ходят слухи. И действительно была снайперобоязнь такая у нас в войсках некоторое время после этого. Самым известным был, разумеется, Симо Хяюхя, он же Белая смерть. Такой маленький, такой кургузенький, смешной мужичок. Совершенно по нему ничего не скажешь, а он изрядно настрелял народу.

Про него басен тоже полно. Можно прочесть, что он был самым результативным снайпером чуть ли не всех времен и народов, и убил он пять с лишним сотен из винтовки, а еще прибавляла пропаганда более двухсот из пистолета-пулемета Suomi. К счастью, на этом пропаганда остановилась, а то еще бы мы прочли, что он убил более сотни, задушив просто голыми руками, и более пятидесяти загрыз зубами.

Реальность попроще. Что известно документально? Его ранило в конце войны.

Да?

Так.

За две недели до ранения ему дали именную винтовку.

Эпик, да.

Причем в документе написано, что эту винтовку ему дают за то, что он настрелял 219 фрагов.

219.

Да, 219. После этого, напоминаю, до ранения, которое вывело его из строя, ему осталось воевать две недели. Получается, что за две недели ему нужно было убить еще 300 человек из винтовки. А если верить россказням газетчиков, еще 200 из пистолета-пулемета. То есть это надо было не спать, не есть, а только круглые сутки с винтовкой в одной руке…

Будучи раненым при этом.

Да, будучи как бы с простреленной щекой, если что. Надо было просто вот так вот с двух рук идти и стрелять, крича: «Дак-ка-дак-ка-дак-ка!» И вот тогда, наверное, можно было бы достигнуть этих цифр. На самом деле это дурь.

И нет, он не был самым результативным. Он, конечно, самый результативный в смысле сжатых сроков. А вот в абсолютных числах, например, у нас был такой снайпер Сурков — 700 настрогал. Снайпер Соловьев — 600 настрогал. Но это вообще для снайперов типичная проблема. Про того же снайпера Зайцева, Василия, в Сталинграде был, про него тоже ходит легенда, пущенная, кстати, при его же участии, что он там убил какого-то злобного немецкого полковника, то ли Кёнига, то ли Торвальда, в разных местах написано.

А может быть, и обоих?

Да, может, и обоих. И что он был то ли олимпийским чемпионом по стрельбе, то ли чемпионом Европы по пулевой стрельбе. Вот погуглите, я абсолютно уверен, что вы обнаружите, что такого чемпиона, ни Кёнига, ни Торвальда, ничего такого не было. И в Германии тоже про такого ничего не знают. Ценность Зайцева не в том, что он как Warhammer style сразил чемпиона хаоса какого-то, а в том, что он создал снайперскую школу, которая достигла совокупно куда больших результатов, чем убиение хоть целого генерала или даже фельдмаршала.

В общем, война после того, как всё-таки занялись всем по уму, задействовали артиллерию, хорошие, подходящие к делу танки и разведку… Правда, были задействованы всякие странные средства, типа, например, телетанков. Беспилотные танки пытались использовать.

Оказалось, что оператору, который…

Нет, по проводу, к сожалению. Оказалось, что оператору, который ползет за танком, из-за танка не видно ничего: куда ехать, куда стрелять-то? Оказалось, что оператору танка всё-таки лучше сидеть в танке и смотреть там.

Короче, в общем, несмотря на то, что война была выиграна, она привела к смешанным для Советского Союза результатам. А вот для Маннергейма она привела к тому, что он стал просто героем, полубогом, которого все в Финляндии считали народным спасителем. То есть он просто всю Финляндию, считай, заслонил, а так-то отобрали только перешеек и кое-чего еще.

По мелочи.

А еще финнов мы обязали построить дорогу с Кольского полуострова до Архангельска. Как там в Архангельске, кто нас слушает, построили финны что-нибудь или нет?

Я в Архангельске не бывал. Что не построили, они не собирались ничего строить.

Ну так вот. Маннергейм поэтому чувствовал себя прекрасно, но считал, что эта победа временная и война скоро продолжится. И он правильно считал.

Тем не менее, несмотря на то, что мы положили кучу народу за клочок земли, понесли серьезные репутационные потери, есть мнение — верное оно или нет, мне трудно сказать, — что Гитлер убедился в том, что советская армия слаба и не может какую-то паршивую Финляндию запинать, и решил всё-таки с нами воевать.

Но зато мы приобрели бесценный опыт, которого нам сильно не хватало. Опыт, например, в ведении войны в зимних условиях: что надо ходить в валенках, в ушанках и ватниках, а не так, как до этого, в дурацких буденовках.

Как лохи ходили.

Как полные лохи, да. Что СВТ не надо применять в ходе морозов, что СВТ не надо давать колхознику Васе, ему надо дать трехлинейку. Она специально рассчитана так, чтобы даже колхозник Вася ее угробить не смог. Что нам, помимо винтовок, обязательно нужны ПП. И что ППД совершенно явно не соответствует критериям, потому что за стоимость четырех ППД можно было купить пулемет того же самого Дегтярева. И это очень плохой пистолет-пулемет, который стоит как четверть настоящего пулемета. А лучше — одна десятая. Спросите у американцев с их «масленкой». Поэтому пошли работы под ППШ-41. Потом и в ППС тоже вылилось. С танками тоже кое-какие мысли пошли.

Так это что же, Домнин, получается, что любители говорить, что тупые совки всё продули, — это что же, они не правы тут выходят?

Не продули, а получили ценный опыт. А кроме того, вот как Черчилль, когда в бурской войне англичане здорово огребли тоже сравнительно, говорил, что империя получила урок, империя благодарит. Вот и тут, я думаю, тоже: Союз получил урок, Союз благодарит.

Обычно вообще так и бывает, что когда внезапно оказалось, что вы думали одно, а оказалось другое, умные люди из этого делают выгоды. Ну и государство, которое представляет собой чаще всего сборище умных людей наверху, оно тоже как следствие выводы определенного рода делает. Так что тут ничего удивительного нет.

Кроме того, стали сильно присматриваться к идее снайпера.

Слушай-ка, а у нас в современной армии, я правильно понимаю, что у нас в каждом взводе…

В каждом отделении есть армейский снайпер. То, что американцы называют marksman. То есть у него, в наших условиях, это что-нибудь вроде СВД, то есть самозарядная неприхотливая винтовка. Он должен действовать в интересах своего отделения. То есть выцеливать, например, операторов автоматического гранатомета или пулеметный расчет, короче, что-то такое, чтобы быстро его прибить и таким образом сэкономить потери. Потому что из пулемета, сам ты понимаешь, можно стрелять гораздо дальше, чем из автомата.

Ну да.

Ну вот, а снайпер стреляет дальше, чем пулеметчик, поэтому он его может убить и своим помочь таким образом. Так что да, это оказало, видите, сильное влияние даже на современность.

А кроме того, мы отодвинули границу от Питера. И да, конечно, недалеко мы ее отодвинули. На сколько там? 30 километров, да? Извините, не на 30, а на 100–150 километров. Но это уже делает проблематичным просто с территории Финляндии обстреливать всё это дело.

Обстреливать Ленинград, да.

Или с ходу его взять. То есть, если бы у нас не было этих 100–150 километров, мы бы, наверное, Ленинград вообще могли не удержать, а после этого всё. Финиш, нам конец. Генерал-план Ост и всё такое.

Вот, например, для тех, кто не очень понимает, о чем речь, посмотрите на то, как Сеул расположен в современной Южной Корее. Он очень близко к границе находится. И северокорейцы, предвкушая, чем всё может закончиться в случае чего, подтянули такое количество артиллерии, обычной полевой артиллерии, что они могут… Не знаю, несколько часов обстрела — и от Сеула останутся рожки да ножки. Было бы ровно то же самое с Финляндией и Ленинградом.

После того как началась Великая Отечественная, Маннергейм принял живейшее участие в войне на стороне Гитлера. Например, они понастроили там такое количество аэродромов у себя, на которые, видишь ли, у Финляндии авиации было столько, что даже одного аэродрома и то много было. Было понятно, что это всё для немцев делалось. Кроме того, там у них присутствовал достаточно крупный германский контингент.

И они действительно заняли практически всё, что мы у них забрали до этого, меньше чем за 30 дней. Но вот эти 30 дней мы, собственно, и выкупили. Петрозаводск потеряли в том числе. И после того, как вышли на старую границу и даже чересчур за нее зашли, финская армия, к удивлению Маннергейма, начала проявлять своеволие и говорить: «А всё, дальше не пойдем». Потому что не хотели уйти куда-то далеко-далеко в Россию, сгинуть там к чертовой матери вместе с немцами. Хотели: своё возьмем — и всё, будем на нем сидеть.

Маннергейм там даже кого-то расстрелял, но потом понял, что дело гиблое, и остался там. Придумал для Гитлера какие-то там отговорки: извините, никак не можем наступать. Но Гитлер ему всё равно дал Рыцарский крест. У них это была очень козырная награда.

Я удивительно много народу знаю, кто любит всякие германские регалии и танки у нас в стране. Парадоксально. Но это понятно почему: потому что мы с ними воевали. Противник всё время всегда вызывает интерес.

Рыцарским крестом было награждено примерно 7 тысяч человек. А к 1944 году, когда стало понятно, что дело дрянь, и когда Маннергейм занял кресло президента Финляндии, сменив Рюти, ему к этому делу прислали еще и дубовые листья. Дубовые листья дали 890 человек. В числе награжденных три румына, два японца, испанец, бельгиец, эстонец и финский швед.

Ух ты.

Ну вы поняли, какой именно финский швед.

Да.

Так вот, проблема, понимаете, в чем? То, что дубовые листья в 1944 году уже как бы пригодились бы, может быть, чтобы их на могилу себе поставить. Но и то вряд ли, потому что в братскую могилу всех покидают недовольные русские. Там дубовые листья туда не возьмешь.

Да уж.

И поэтому Рюти он сменил с умыслом. Потому что именно Рюти подписал секретный договор с Риббентропом о том, что они будут пафосно превозмогать и всё такое. А поскольку Рюти теперь уже был не президент, а президентом был наш приятель Маннергейм, он сказал, что какой договор? А он же секретный, я про него и не знаю ничего. И послал письмо Гитлеру, что в момент предстоящих трудных решений я испытываю необходимость сообщить вам, что пришел к убеждению, что спасение моего народа обязывает меня найти способ быстрого выхода из войны.

«Неблагоприятное развитие общей военной ситуации все сильнее ограничивает возможность Германии в грядущие моменты еще больших бедствий оказать нам в достаточных размерах и в нужное время помощь, в которой мы неизбежно нуждаемся и которую Германия, по моему мнению, искренне хотела бы предоставить нам. Даже переброска в Финляндию одной единственной немецкой дивизии займет столько времени, что в течение его наше сопротивление может быть сломлено под нажимом превосходящих сил противника. Я хотел бы особо подчеркнуть, что даже если судьба и не подарит успеха вашему оружию, Германия всё равно выживет. Этого нельзя утверждать, говоря о Финляндии. Если наш всего лишь четырехмиллионный народ будет побежден силой оружия, можно не сомневаться, что его изгонят из страны или доведут до вымирания. Я не могу поставить мой народ перед такой угрозой. Хотя едва ли я могу надеяться, что вы посчитаете правильными или одобрите эти мои соображения и мотивировки, всё же я решил послать вам эти строки до окончательного решения. Вероятно, вскоре наши дороги разойдутся».

Ну то есть…

Мы поняли. Здоровья вам и хорошего настроения.

Сил нет, но вы держитесь.

Здоровья вам и хорошего цианистого калия.

Да. Молодцы.

Так что он быстро с нами начал замиряться, сказав, что мы тут ни при чём, мы тут ни при чём, вообще не понимаем, не знаем, что почем. Минусов у этого всего было два. Первое — то, что на территории Финляндии всё еще оставались немецкие силы. Некоторые из них были маленькими, и можно было их убрать быстро. Но остальные были слишком большими, чтобы их просто взять так и вывезти. Они просто не могли бы никуда уйти. Поэтому началась так называемая Лапландская война. То есть финны обратились против своих недавних союзников, частью их перебили, частью интернировали.

После чего с нами подписали всё, что надо, границу вернули куда было. Бывшего президента Рюти отдали нам на суд и расправу. Мы его усадили там, по-моему, лет на пять посидеть, потом выпустили за военные преступления.

Сам Маннергейм вообще ничего, и в ус не дул, прекрасно жил после войны. Ездил по всяким курортам, лечился, ни в какие суды его не вызывали. Обретался там на Лазурном берегу, в Швейцарии, писал вот мемуар тот самый, который я вам сейчас цитировал.

Ну и в итоге в 1951 году опять в Швейцарии ему делали операцию по поводу язвы желудка в очередной раз. И операция, к сожалению, ничего не дала. Так что Маннергейм сказал, что это последнее мое сражение, и его мне уже не выиграть. И в самом начале 1951 года Маннергейм помер, был похоронен с воинскими почестями в Финляндии, и там в его честь куча всего поназвана. Так что Ауралиен скоро поедет и посмотрит.

Не далее как завтра.

Да. Я думаю, что к тому времени, как слушатели получат доступ к этому выпуску, я уже даже вернусь.

Да, посмотрим, посмотрим.

Ну что, и на этой позитивной ноте мы будем историю завершать. О Маннергейме, о замечательном человеке, как вы могли убедиться. Очень везучем человеке, должен вам сказать.

Везучий: умер сам, никто ему не помог в этом. И даже в тюрьме ни разу не сиживал.

Да. Хотя при его характере, конечно…

The lucky bastard.

Да уж. Дорожка могла… всё могло пойти иначе, как говорится.